Михаил Александрович Королюк 
Спасти СССР. Адаптация

Квинт Лициний – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=18818185
«Спасти СССР. Адаптация: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2016
ISBN 978-5-9922-2212-8
Аннотация

Андрей Соколов «попал», пусть и по собственному желанию.
Он сделал первые ходы, и теперь его ищет и КГБ и ЦРУ (он слишком, слишком много знает…), а еще Комитет партийного контроля и лично «дорогой Леонид Ильич». Андрей хочет спасти СССР. А еще он хочет просто жить – на свободе, жизнью обычного советского подростка.
Удастся ли ему совместить несовместимое? Удастся ли изменить Историю по-крупному? Он смог прижиться. Теперь пришло время действовать.
Андрей Соколов на переломе времен… переломе, который он совершает сам.

Михаил Королюк

Спасти СССР. Адаптация

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

Лето выгибалось золотистой дугой: поначалу невероятно длинное, достигнув же середины, вдруг принялось укорачиваться все быстрее и быстрее.
Запертый в глуши, на хуторе дальнего рижского взморья, где не было не только телевизора, но и газет, я просто жил. Начинал утро с парного молока и ломтей ржаного хлеба, присыпанных крупной солью, а потом шел бродить по знакомым лесным тропинкам. Там из утоптанной земли, расталкивая порыжевшую хвою к краям, узловатыми венами проступали сплетения корней. Покачивались на полянах лиловые метелки приземистого вереска, сквозь строй коренастых сосен долетал убаюкивающий шум волн – и все, больше ни звука. Песчаная полоса берега была чиста от людей до горизонта в обе стороны, лишь дважды в день мимо неторопливо проходил пограничный наряд, но ветер быстро затирал его следы.
Жарким днем, закончив мучить себя упражнениями, я падал спиной на разогретый песок между невысокими дюнами, разметывался витрувианским человеком и мечтал, глядя вверх. Оттуда, сквозь легкомысленную синеву и башни облаков, на меня выжидающе поглядывала Вечность.
Под этим взглядом как-то очень постепенно, но неотвратимо пожилой циник истаял, растворившись в теле подростка. На память о себе он оставил муть послезнания да горечь катастрофы.
Изменилось все. Мысли перестали кружить по поверхности, запинаясь друг о дружку; возникающие идеи теперь легко подхватывали меня и стремглав уносили вдаль. Мир стал восприниматься выпукло и ярко. Любая мелочь могла вскружить голову неожиданным восторгом: будь то запах подвялившегося на солнце покоса, беззастенчивый стрекот кузнечика или разбег прожилок на слюдяных крыльях стрекозы – все, все вокруг постоянно открывалось мне новой, волнующей кровь стороной.
Вернулась и порывистость движений. Сучковатое дерево вдруг стало вызовом, преодолеть который можно, только взметнувшись вверх до самой последней, опасно раскачивающейся развилки. Я вцеплялся в нее перемазанными душистой смолой ладонями и, запаленно дыша, победным взором окидывал открывающуюся ширь.
А еще до потемнения в глазах хотелось быть рядом с Томой, и я постоянно придумывал нашу случайную встречу. Конечно, я наизусть, до дня, знал ее планы: сначала к бабушке под Винницу, на парное молоко и черешню, прыгать с Чертова моста в Южный Буг и пугаться бодливых коров, а потом на два месяца с родителями под Феодосию, к вареной кукурузе и свежему бризу.
«Но ведь это только планы! Они же могут и измениться… А коли так, – грезил я, – то нельзя исключать и того, что они поедут не в Крым, а куда-нибудь еще. Что Крым да Крым! Они там уже сто раз были… В Прибалтике летом чудо как хорошо! И если вдруг они выберут Прибалтику, то в конце концов Томка знает, что я в Латвии. Поэтому нельзя исключить, – вводил я логичное допущение, – и того, что они могут как-нибудь проехать мимо меня на поезде или на автобусе».
Вот почему, оказавшись по какой-нибудь надобности у дороги или возле железнодорожных путей, я замирал, с надеждой вглядываясь в проплывающие мимо лица.
Ах эти расцветившие лето неумеренные мечты! Лишь иногда мне в голову тайком проскальзывала горькая мысль: «А ведь этого никогда не случится», и становилось очень не по себе.
Но вот теперь все это позади. Конец августа, и я еду убивать.

Глава 1

Понедельник 22 августа 1977 года, день 
Полустанок Ерзовка, Валдайская возвышенность 
– До школы! – выкрикнул снизу опечаленный Паштет.
Тепловоз в ответ энергично свистнул, а затем лязгнул сцепками и резко рванул, словно пытаясь выдернуть из-под меня старенький скрипучий вагон. Я покрепче вцепился в облупившийся поручень и высунулся наружу из пропахшего куревом тамбура. Поезд Малая Вишера – Бологое пошел в разгон, и воздух принялся перебирать отросшие за лето вихры. Я поежился от щекотки и махнул последнее «прощай» уплывающей назад фигурке.
Железка потянулась вдоль местного озера, что носит звучное, отдающее дремучей архаикой имя Зван. Я с пробуждающимся азартом вгляделся в темные воды. Увы, в этот раз так ничего и не успел – ни в лес сходить, ни потягать на зорьке рыбешку с шаткого самодельного мостка. Лишь с завистью обозрел свежую Пашкину добычу – здоровую корзину, доверху заполненную бравыми подосиновиками, да неприлично быстро выхлебал горшок плотной ухи. Пашкин дед долго томил почти черных окуней и четвертинки брызжущего соком картофеля в бульоне, оставшемся от варки раков, а в самом конце, уже сняв огромную стальную кастрюлю с огня, всыпал туда крупно нарубленные стрелки чеснока. Перед таким просто невозможно устоять! Да я и не пытался.
Ничего, в следующий раз обязательно все сделаю сам: и порыбачу, и в лес схожу. А сейчас – труба зовет.
Пашка, конечно, был не на шутку раздосадован. Он-то раскатал губу, что Дюха приехал на всю последнюю неделю, и начал оживленно расписывать ожидающие нас радости, как только я спрыгнул с высокой подножки. Здесь было все, вплоть до баньки по-черному и удививших меня своей раскрепощенностью планов на местных девчонок, однако я его жестоко обломал.
Паштет был заинтригован не на шутку и вился вокруг меня назойливой мухой, но я лишь мычал невнятно: «Надо, очень надо». В итоге он заподозрил меня в страданиях по случившейся летом любви. Я не стал его разубеждать, лишь договорился об алиби для родителей.
Вагон качнуло сильней. Я захлопнул дверь и, подняв с пола свой багаж, пошел внутрь. Аккуратно уложил на полку дерматиновый чехол с разборным луком и стрелами – не дай бог повредится что-то, запасного плана у меня нет. Спортивную сумку, в которой под слоем сменной одежды и пакета с едой скрывались пистолет и эсэсовский кинжал, поставил на сиденье рядом с собой, перекинув на всякий случай через плечо ремень.
Достал яблоко и вдумчиво захрустел. До Москвы с пересадками трястись до самого вечера, планы обеих операций выверены сто раз, остается только качать мозг. Поэтому открыл ближе к середине «Введение в теорию множеств и общую топологию» и попытался самостоятельно вникнуть в очередную метризационную теорему. Увы, как всегда, безнадежно, лишь голова налилась тяжестью в затылке.
Кто, ну кто все эти люди, способные понять фразы: «Спектром коммутативного кольца называется множество всех простых идеалов этого кольца. Обычно спектр снабжается топологией Зарисского и пучком коммутативных колец, что делает его локально окольцованным пространством»?! И ведь это – еще только учебник для студентов…
Обреченно зажмурился, готовясь, и подтянул понимание. Сначала в висках привычно включилось басовито нарастающее гудение, какое бывает у закипающей воды, а затем неторопливо вкрутило по мерзкому шурупчику. Переждал с минуту, бездумно глядя в окно, пока острота боли не сменилась неприятной, но терпимой ноющей нотой, и вновь вчитался в текст.
Так… «В нормальном пространстве всякие два дизъюнктные замкнутые множества функционально отделимы».
Ну, для евклидова пространства это понятно даже на интуитивном уровне… Действительно, для любых двух замкнутых непересекающихся множеств существует поверхность, разделяющая пространство на две непересекающиеся части так, что каждое множество целиком принадлежит одной из этих частей. А вот в функциональных пространствах, банаховом или Гилберта, гарантировать отделимость произвольных множеств нельзя, надо разбираться в каждом частном случае…
Хватило меня минут на двадцать пять, за которые я успел понять доказательство леммы Урысона и восхититься изяществом ее логики, а затем пришла неизбежная расплата. Сначала заныло в висках, потом как будто плеснули с размаха кипяточком под теменную кость, и из левой ноздри закапала кровь.
– Да чтоб тебя… – пробормотал я огорченно, успев однако подставить предусмотрительно вынутый из кармана носовой платок.
Опыт – великое дело. За лето я приноровился и теперь обычно останавливаюсь до наступления расплаты, но уж больно красивые перспективы приоткрылись мне с этой индуктивной размерностью… Не удержался – теперь опять хлюпай носом.
Я запрокинул голову, старательно не встречаясь взглядом с обеспокоенной старушкой напротив:
– Все в порядке. У меня так иногда бывает, сейчас пройдет.
Бывает, да, бывает…
Барьер оказался неожиданно высок. Уровни абстракций, на которые выходят даже студенты матмеха, даются тяжело. Хорошо, что я предусмотрительно начал подтягивать чужие понимания постепенно, начиная с крепких старшекурсников. И даже это оказалось далеко не просто. А попробуй я накинуть на себя кальку с какого-нибудь современного математического гения, то, возможно, уже пускал бы слюни в специализированном заведении. И вдвойне хорошо, что прокачка моих способностей все-таки идет!
Понемногу, но идет. Кое-какие направления за первые два курса я уже способен осознавать самостоятельно, даже без брейнсерфинга. И на сложные темы меня теперь хватает дольше…
Я отнял платок от носа, проверяя. Течь перестало, но где-то в глубине ноздри на вдохе мягко колыхался чуть схватившийся кровяной сгусток, грозя новым прорывом. Пошарил в нагрудном кармане, ища заначенный клок ваты, и ликвидировал опасность.
Если бы раскачка моей способности к математике не шла, пришлось бы искать какой-то другой план. Ну как план… Это, собственно, и не план, а так – направление. Закладка фундамента под будущее. В любом случае пригодится.
Действуя только из-за кулис, страну от сваливания в штопор не спасти. Послезнание истории скоро закончится – еще года три, и неизбежно пойдут заметные отклонения. Конечно, у меня и тогда останется немало козырей: научно-техническая информация, понимание социальных трендов и самое главное – люди, те, которые в тот раз не скурвились. Но этого может и не хватить. Придется как-то выходить на политическую сцену самому, и маска математического гения может сработать как первая ступень ракеты, вытолкнуть меня на старте повыше. Если смогу сыграть эту роль. Если мозги позволят…
Вагон качнуло на легком повороте, колеса застучали на стрелках, колеи стали ветвиться – Бологое. Я убрал платок в карман, книгу в сумку и потянулся на полку за чехлом.
Осторожно, главное – осторожно! Сегодня я должен кинуть под колесо Истории первый по-настоящему увесистый булыжник. Главное, чтобы рука не дрогнула.

Вечер того же дня 
Москва, Ленинградский вокзал 
В Москве, несмотря на вечер, было как в бане: жара за тридцать и парило после недавнего ливня. На вокзале – людно и суетно, под крышей – неумолчный шум. Конец августа.
Я пробирался, узнавая и не узнавая одновременно. На удивление ровный и чистый асфальт. Нет ни бомжей, ни милиции. Никто не катит чемоданы на колесиках. Размякшие вафельные стаканчики в руках девчонок. Короткие цветастые платья до середины стройных бедер…
На выходе из здания, на Комсомольской площади, выстроившись в три ряда, терпеливо ждали седоков светло-оливковые «Волги» с шашечками на боку; вдоль Казанского неторопливо дребезжал желто-красный трамвайчик. Справа, за мостом, было просторно – там еще не встали корпуса международных банков. И, конечно, нет проспекта Сахарова.
«Если я буду успешен, то и не будет», – попытался я утешить себя.
На душе было мерзко, и ноги не шли. На бумаге задуманный размен выглядел прилично: один, мною убитый, к тысячам спасенных. Да, прилично – пока я не начинал об этом задумываться. И дело вовсе не в абстрактном человеколюбии – моими жертвами станут те, о ком с полным основанием можно повторить: «Гвозди бы делать из этих людей». Наши люди. Свои.
И от того хотелось выть.
Ну что ж… Я знал, что будет непросто, и готовился к этому.
Вдохнул, выдохнул и поднял первый щит – вот шевелится, скрипя обломками зубов, подвешенный под проклятым афганским небом «красный тюльпан». Раз.
Кол, и плачет кровью из пустых глазниц плененный шурави. Два.
«Меня ведь вылечат»? – с надеждой спрашивает у врача нецелованный мальчишка-спинальник. Три.
Поседевшие матери. Поток героина. Еще?
Лагерь Бадабер. Ущелье Хазар. Кишлак Хара.
Хватит?!
Помотал головой, развеивая вставшую перед глазами красноватую муть. Хватит…
Решительно подхватил сумки, распрямил плечи и, чуть ли не чеканя шаг, пошел к эскалатору. Готов. Да чтобы это не случилось… Да я…
Я. Готов. Убивать.

Вечер того же дня 
Москва, Дурасовский переулок 
Лист быстро заполнялся ломаным насталиком. На классическую арабскую каллиграфию нет времени, да и не место. Вокруг – глухой московский дворик, куда почти не выходит окон. Никто не задаст глупых вопросов: «Мальчик, а почему ты пишешь в перчатках? И справа налево»?
Заранее продуманный текст сплетается в причудливую вязь, в которой знающий фарси да прочтет:
«Его Превосходительству господину Нематолле Нассири, лично в руки.
Ваше Превосходительство, доводим до Вашего сведения информацию о том, что в рядах фракции «Хальк» Народно-демократической партии Афганистана небольшой группой заговорщиков в течение последнего года был составлен реалистичный план военного свержения правительства Мухаммеда Дауда Хана.
Учитывая устраивающий нас уровень отношений с правительством Афганистана, неподконтрольность нам группы заговорщиков, нашу незаинтересованность в возникновении неурядиц на территории Афганистана, сообщаем:
1. Ядро заговора формируется вокруг Хафизуллы Амина и Нура Тараки. Среди активных участников заговора следующие военнослужащие: Мохаммад Ватанджар, Саид Гулябзой, Асадулла Сарвари, Ширджан Маздурьяр, Абдул Дагарваль (формально не входящий в НДПА)…»
Так. Список участников… Распределение ролей… Привлекаемые силы и средства, организация связи… Очередность взятия объектов под контроль… Готово.
Покусал авторучку, еще раз взвешивая каждое задуманное слово, а потом продолжил:
«Ваше Превосходительство, мы направляем Вам эту информацию по неофициальному каналу потому, что, с одной стороны, абсолютно убеждены в нежелательности военного переворота в Афганистане для интересов СССР, а с другой стороны, не уверены, что эта позиция станет официальной в случае обсуждения данных сведений в руководстве КПСС.
С надеждой на Ваше понимание создавшейся ситуации группа офицеров Первого главного управления КГБ СССР».
Снял скрепку и устроил аутодафе скомканным копиркам, а затем старательно растер пепел. А теперь тонкая, но неоднократно отработанная ранее операция: надо аккуратно и очень плотно обернуть лист вокруг древка и закрепить концы узкими колечками лейкопластыря. Да, обернутый вокруг стрелы лист бумаги на дистанции пятьдесят метров увеличивает снос от центра мишени примерно на дециметр – проверено. Но с двадцати пяти-то метров в окно я с трех попыток должен хоть раз попасть? Зря, что ли, все лето тренировался, осваивая навык лучника?
Невольно перейдя на крадущуюся походку, поднялся по полутемной лестнице. Конечно, этот домик в глубине двора по Покровскому бульвару, на задах обнесенного высоким забором иранского посольства, тоже пасут, понятное дело. Возможно, пункт стационарного наблюдения есть даже в этом самом здании и за вот этой стеной прямо сейчас бдит наш контрразведчик. На площадке между вторым и третьим этажами я поставил сумки на пол и изучил открывающийся из окна вид. Вполне. Прямо напротив – двухэтажный особнячок, фасад его покрыт узорами на восточный мотив. Третье слева окно на втором этаже приветственно зияет открытой форточкой. То, что надо! Я даже смог разглядеть в кабинете саваковца фрагмент знакомой по его воспоминаниям обстановки.
Тихо. Из бачка для бытовых отходов пованивало селедкой.
Я приоткрыл окно, впустив свежий воздух, и опустился собирать лук. Разборный «Олимпик» был беззастенчиво стырен мной одной светлой июньской ночью из института Лесгафта. Особых переживаний я по этому поводу не испытывал, их там лежало больше десятка… Да и не баловаться взял…
Быстрыми отработанными движениями установил рогатый стабилизатор на рукоять, закрепил болтами плечи. Закрутил тетиву и зацепил за ушко к нижнему плечу. Теперь самое тяжелое, лук-то взрослый… Уперся, надавил левой ногой на рукоять и, кряхтя от напряжения, потянул лук на сгибание. Уф… Второе ушко тетивы встало в верхнее плечо. Готово.
Задышал глубже, стараясь привести себя в норму. Техникой стрельбы я овладел, а вот самоконтролем… Это ж совсем другое дело, а именно в контроле сейчас ключ к успеху. Попытался усилием воли смахнуть лишние мысли, но не тут-то было, меня по-прежнему чуть потряхивало.
От страха? От возбуждения? Сразу и не понять.
Надел напальчник и прикрыл глаза, вслушиваясь в окружающий мир. Отключить все мысли. Охватить разом все долетающие звуки. Вдох – выдох… Вдо-о-ох – вы-ы-ыдох…
Где-то вдали по бульвару покатил от остановки трамвайчик. Порыв ветра колыхнул ветви старых тополей. Отразилась от стен предупреждающая трель велосипедиста. В проулке колокольчиком разлился детский смех. Кто-то выше громыхнул на кухне кастрюлей. Вдох – выдох…
Теперь все внимание на руки. Погладил друг о друга пальцы, пытаясь разобраться в тончайших оттенках тактильных ощущений. Большим пальцем по указательному… По среднему… По безымянному… По мизинцу от самой верхней фаланги медленно вниз, до самой подушечки… Слегка щекотно… Вдох – выдох…
Левой ладонью свободным хватом взялся за рукоятку, правой положил стрелу на полку, хвостовик на тетиву. Снова закрыл глаза, вдох – выдох…
Заплел пальцами тетиву и чуть-чуть натянул, только чтобы почувствовать упругость лука. Вдо-о-ох – ощущаю, как входит воздух, как становится легко внутри. Вы-ы-ыдох – выдуваю из груди все эмоции, становится еще легче. Представляю, как выдохнутое облачко беспокойства развеивается, сносится сквознячком, бесследно растворяется в кристально прозрачном после дождя воздухе, и на лице появляется след умиротворенной улыбки.
Открываю глаза и расслабленно поднимаю лук в сторону чернеющего напротив и чуть ниже меня провала форточки. Все мысли затихли, эмоции выдохнуты… Подправил левый локоть, плавно-спокойно натянул лук, задержал дыхание на полувдохе, проконтролировал растяжку по кончику стрелы… Чуть отодвинул ладонью рукоятку, тетива прижалась к подбородку… Прицел. Выпуск.
Лук начал заваливаться вперед на вытянутой руке, но успеваю заметить, как стрела легкой тенью скользнула прямо по центру форточки и задрожала, воткнувшись в спинку кресла.
Я широко, победно улыбнулся. Есть! С первой стрелы! Да я Робин Гуд!!!

Вторник 23 августа 1977 года, вечер 
Москва, Павелецкий вокзал 
В прокуренную каморку, на двери которой висело «Помощник коменданта», я зашел уверенно – в сумке у меня лежала бутылка нездешних форм. Великая редкость кьянти «Руффино» этим маем каким-то чудом добралось до прилавка гастронома «Стрела» и зависло там, не вызывая никакого интереса у постоянных покупателей. Увидев его, я ошеломленно поморгал и метнулся за деньгами, а вернувшись, упросил одного из стоящих в очереди бухариков взять на меня сразу три. Очередь весело погоготала, комментируя заявку от комсомола, продавщица деликатно оглохла, и вот теперь я готов коррумпировать.
Офицер затравленно взглянул на очередного просителя, и я его прекрасно понимал: за те полтора часа, что мне пришлось простоять в очереди в душном коридоре, кто только сюда не заходил: и распаленный полковник-гипертоник, чей мощный рык был прекрасно слышен сквозь закрытую дверь, и мамаши с орущими младенцами, и табуны молодых лейтенантов. И всем от помощника коменданта нужны были билеты. Срочно! В конце августа! Из Москвы!
Я поставил оплетенную соломой пузатую бутылку на край стола, этикеткой от себя, и изобразил смущенную улыбку:
– Товарищ капитан, очень-очень надо. От команды отстал, мне тренер голову свернет, если я на позицию не выйду… – Я тряхнул чехлом с луком. – Пожалуйста, помогите, я от ЦСКА выступаю…
– Какая правильная молодежь у нас растет! – воскликнул оживший на глазах капитан и ловким отработанным движением засунул презент в тумбу. Посмотрел на меня с веселой приязнью: – Куда и сколько?
– Да один, любой, на ставропольский, на сегодня. – Я на радости поддернул сумку и чертыхнулся про себя, услышав, как глухо стукнулся пистолет о рукоять кинжала.
– Садись, – кивнул помощник коменданта в сторону стула и взялся за телефонную трубку: – Ритуля-красуля, посмотри мне из брони один на сегодня на семьдесят седьмой…
Ожидая ответа, он механически постукивал кончиком карандаша по столу. Я же, расслабившись, наблюдал, как, извиваясь, поднимается к давно не беленному потолку струйка дыма от положенной на край пепельницы сигареты.
Все вроде в порядке. В САВАК послание закинул, афганскому послу – тоже, прямо на кухню. По идее, должно хватить. До верхов точно дойдет, иранец – один из многочисленных племянников Нассири, главы САВАКа, иранской разведки; посол Афганистана в Москве – шурин Дауда Хана, президента. А как отрабатывать такую информацию, и там и там знают хорошо.
Афганский лидер последние четыре года сидит словно на вулкане: мятежи и попытки переворотов идут косяком, причем все со стороны проамериканских и клерикальных группировок. Не любят они «красного принца» за тесные связи с СССР, непокорность и реформы. А теперь еще и леваки зашевелились. Чем это все само по себе закончится, мне известно. Вот пусть заинтересованные стороны, сам сардар Дауд и шах Ирана, уже инвестировавший в соседа почти миллиард долларов, и стабилизируют ситуацию. Сохранение там статус-кво на ближайшие годы – это лучшее, что можно представить для Союза. Шурави сейчас на улицах Афганистана – подчеркнуто уважаемый человек, в доме – по-настоящему желанный гость. Там даже межклановые стычки приостанавливают, когда экспедиции советских геологов надо проехать по дороге, где идет стрельба! Вот пусть так все и остается.
Тут воображение опять сыграло со мной дурную шутку, причудливо исказив запах сигаретного дымка. Я стремительно позеленел и громко сглотнул.
– Ты чего, паря? – встревожился капитан, оторвав трубку от уха.
– Траванулся… – пробормотал я, прислушиваясь к взбунтовавшемуся нутру.
– Да? – Хозяин кабинета ехидно заулыбался. – Очень на птичью болезнь похоже.
– Это на какую? – напрягся я.
На память приходило только: «Доктор сказал, что у меня какая-то болезнь, то ли два пера, то ли три пера».
– Перепел, – коротко бросил помощник коменданта, все так же насмешливо скалясь.
– А… Нет, не пил…
– На воды, – набулькал он из мутноватого графина.
Я быстро влил в себя стакан затхлой тепловатой водицы, и меня чуть отпустило.
Зря, зря я так глубоко залез в память саваковца – теперь в запахе любого дымка стало чудиться паленое человеческое мясо. Гадость какая, эти его любимые воспоминания, брр… Перед глазами опять промелькнула картинка с извивающимся на раскаленном железном столе женским телом, в ушах раздался вой, в котором не осталось ничего человеческого…
Я вскочил и стремительно рванул в дверь.
Минут через десять вернулся, расслабленный и бледный, и молча прислонился к косяку. Капитан взглянул с сочувствием и протянул записку:
– На, болезный, иди в воинскую кассу без очереди, я позвонил. Одно верхнее в купе пойдет?
– Спасибо громадное, – обрадовался я.
– Еще воды?
Я помотал головой:
– Нет, вроде отошло. Спасибо, товарищ капитан, выручили!
Я с облегчением поспешил к кассе. Отлично, успеваю, до отправления ставропольского поезда еще три часа.
Мысли о предстоящей операции немного отвлекали от того шершавого кома, что саднил в груди.
Уж здесь-то я кругом прав, однозначно. Пусть он еще не начал, но ждать-то зачем? И передоверить это письмам не могу, ненадежно. Я просто нанесу удар превентивного возмездия. Использую высшую меру социальной защиты. Имею право. Да и обязан.

Четверг 25 августа 1977 года, день 
Новошахтинск 
Городок встретил меня рядами пыльных пирамидальных тополей, стендом с газетой «Знамя шахтера» и оригинальным памятником «глыба антрацита». Черный кусок породы размером с ковш экскаватора металлически поблескивал с постамента неровными сколами. Я обошел по кругу, с интересом потрогал. На пальцах остался темный след. Вытер о линялое трико и огляделся.
Ну вот я и тут. И где мне прикажете его искать? Нет, примерно-то предполагаю, провел изыскания… Дом, училище, гараж, на лавочке у пруда – но тут как повезет. Придется порыскать.
Наклонился, затянул потуже шнурки на темно-синих стоптанных кедах и отправился осматривать места.
Мой энергичный поначалу ход скоро замедлился, перейдя в неторопливую прогулку. Чем глубже я забредал в немощеные переулочки со смешными названиями, чем дольше емко вдыхал долетающие из садов запахи, тем явственней меня отпускало. Постепенно, исподволь, этот городок вымыл из меня напряжение последних дней – так морская вода чистит погруженную в нее рану. И вот я уже не ношусь, а расслабленно бреду, улыбаясь встречающимся забавностям вроде стыка Зеленого переулка и Красного проспекта, крепких сортирных будочек во дворах многоквартирных домов, гневливо раздувающемуся на посвистывание индюку.
– Пройдусь по Абрикосовой, сверну на Виноградную, – промурлыкал я. – Настоящему индейцу завсегда везде ништяк!
В теплом и сухом воздухе разливался тонкий аромат спелых яблок, и как-то сама собой пришла чуть кружащая голову истома. Прикупил кефир и свердловскую слойку, а затем привольно расположился прямо на траве под старой дуплистой грушей. Первой в ход пошла хрустящая, посыпанная сладкой крошкой корочка, а затем я принялся слой за слоем разматывать и отправлять в рот ажурный, слегка промасленный слоеный мякиш.
Эх, сейчас бы сверху чашечку капучино еще… Хорошо-то как… Еще найти бы побыстрее объект, иначе я тут зависну. И что тогда, ночевать под кустом?
Я пошатался по Новошахтинску еще с часок, заглядывая в запланированные для осмотра места. Нигде нет. Его жену с детьми на улице видел, а в квартирке на звонок никто не откликнулся. В училище не нашел. В спортгородке тоже нет. Гараж заперт. Где же он бродит?
Несмотря на неудачу поисков, на меня навалилось какое-то пофигистическое состояние.
«Наверное, откат после московских эскапад», – лениво подумалось мне.
Вроде должен волноваться, мандражировать, ан нет. Под деревьями в прозрачной тени воздух был подобен парному молоку, и я плыл в нем, как в море блаженства, периодически выныривая в пятна солнечного света.
Впрочем, все заканчивается.
– Эй, пацан! – с надрывом окликнул меня тонкий голосок. – Десять копеек дай!
Я вынырнул из нирваны и оглянулся. Позади метрах в трех стоял, задиристо скалясь, сопляк лет двенадцати. В скверике за ним сидела, внимательно наблюдая, напружиненная троица примерно моего возраста.
«Понятно… Надо ломать им сценарий. Неохота ни махаться, ни бегать от них по городу. Заодно, может, что на косвенных прокачаю».
– Пойдем, – бросил я мелкому задире, на ходу пытаясь определить в тройке лидера.
Справа сидел крупный лобастый парень. Рыхловат и трусоват. Да и глуповат, похоже. Нет, не он. Чуть улыбаюсь, увидев выглядывающие из-под эластика треников белые носки. По центру, увидев мою ухмылку, напрягся жилистый. Этот в драке может быть опасен – возможно, знает бокс. Ага! Жилистый вопросительно посмотрел на жгучего брюнета, что слева. Суду все ясно. Встречаюсь с цепким и умным взглядом. Нет, этому драться в лом, но ритуал… Чужой на районе…
– Привет, пацаны. – Я протянул руку старшаку. – Поможете?
Брюнет на мгновение замер, раздумывая, потом пожал руку. Приподнял бровь, как бы говоря: «Это еще ничего не значит», сплюнул шелуху и спросил с ленцой:
– Я тебя тут не видел. К кому приехал, с какого района?
Я непринужденно расположился на скамейке напротив, не торопясь разыскал в сумке кулек с карамелью «Мечта» и протянул:
– Угощайтесь. Не знаю я ваших районов…
Кулек подвергся разграблению, а жилистый, нагло глядя мне в лицо, взял сразу три. Я тоже хрустнул сладковато-кисленькой карамелью и сгенерировал версию:
– К Ваське приехал, закорефанились летом на практике. Он на сварщика учится здесь.
– А-а-а, – протянул брюнет понимающе. – Это с тридцать девятого училища, значит. А с какой группы?
– А фиг его знает… – И я осторожно прозондировал: – Помню, что классного Антенной зовут, учитель русского.
Парни дружно заржали.
– Карманный бильярдист! Есть такой… У нас огороды рядом, на Красной горке. Каждый вечер там копается, придурок.
Это я удачно присел!
Как говорил Штирлиц, запоминается последнее, поэтому я еще с полчаса протрепался с парнями. Рассказал несколько анекдотов про Штирлица, потом сравнили «Роллинг Стоунз» и «Лед Зеппелин», поспорили, кто круче, Ричи Блэкмор, Дэвид Гилмор или Эрик Клэптон, посожалели о смерти Элвиса Пресли. Когда я собрался уходить, брюнет сказал:
– Если с Тельманки кто встретит, говори, что с Цыгой ходишь.
– Тельманка?
Парень неопределенно взмахнул рукой:
– Шахта тут имени Тельмана, видишь – вон террикон? Район вокруг – Тельманка. Вон там – кировцы. У кинотеатра «Волга», – еще один указующий жест, – волгари. В ту сторону – Южный. А там – Израиль.
– А тех-то так за что?
– Не знаю… – Брюнет ловко цыкнул между зубов. – До нас повелось.
К Красной горке, одному из старых терриконов за южной окраиной, я вышел через полчаса, когда в ложбинах уже повис плотный сумрак, а в недалеком пруду начали, захлебываясь, орать лягушки. И почти сразу впереди нарисовалось нужное мне тело с ведром картошки в одной руке и лопатой в другой.
Я крутанул головой, оглядываясь. Безлюдная дорожка длинной дугой пролегала промеж двух заросших холмов, по бокам – плотные ряды лозняка. Идеально.
Опустил руку в сумку и нащупал вспотевшей ладонью рукоять кинжала. Во рту пересохло, в глазах чуть зарябило.
«Так, только прямой хват, это будет не самооборона. Все должно решиться за пару ударов, – думал я, глядя сквозь уже близкую цель. – Сзади в печень, потом сразу в горло. Режик в пруд, переодеться – и на автобус в Ростов, на ночной поезд».
Я чуть посторонился, пропуская, и взглянул ему в лицо. Простое любопытство. Неужели действительно ничего такого в глазах не увижу?
Не увидел.
Мы разминулись на шаг, и я, резко крутанувшись, попытался насадить его на лезвие.
Он, как оказалось, действительно обладал животным чутьем и ловкостью обезьяны. Непостижимым образом уловив мой выпад, сумел изогнуться так, что клинок вошел в правый бок от силы сантиметра на три, а мой второй выпад вслед и вовсе пропал втуне.
И вот мы стоим, напрягшись, друг напротив друга, его губы крутит злая улыбка, а в глазах разгорается Зверь.
Я поменял стойку, выставив чуть вперед левую ногу, и сделал обманный выпад к его бедру. Он повелся, сначала заполошно отскочил, а затем перешел в бездумную атаку, пытаясь достать меня махом лопаты наискосок.
«Дурашка, да кто ж так делает, – порадовался я. – Сколько сразу мертвых зон открылось».
Полшага вбок, быстрый наклон, и лопата свистит над головой. Стремительный рывок вперед и влево. Резко выбрасываю руку, и вот теперь кинжал легко, по самую гарду, вошел под правое ребро. Я на мгновение замер, глядя, как на его лицо наползает обиженная гримаса, затем с проворотом вытянул лезвие и, зайдя за спину застывшей в шоке фигуре, спокойно ударил под левую лопатку. Колени у него подогнулись, и он сложился, сползая с клинка.
Перед тем как свернуть за поворот, я оглянулся. Он лежал посреди рассыпавшейся картошки уже расслабленно и был обманчиво похож на человека.
«Вот и все, – выдохнул я. – Сделано».
Вытер рукавом распаренный лоб и глубоко, с облегчением выдохнул. Уравновесил? Не знаю… Но внутри стало чуть лучше.
Прежде чем сесть в автобус, окинул взглядом окрестности, запоминая место, куда я больше не вернусь. С востока крадучись пришла ночь, злодейски выпив дневные яркие краски, и оттого земля там уже слилась с небом темным кобальтом, и террикон, возвышающийся над городком днем, растворился в нем без следа. На западе же день окончательно укатил за горизонт, но напоследок выдохнул вверх тихую улыбку, и она млела рубиновыми переливами в перьях облаков.
Пора. Я сделал глубокий вдох, пытаясь уловить аромат садов, но вонючий пазик перебил все. Слегка разочарованный, я втиснулся в салон. Все, меня здесь больше ничто не держит, даже любопытство. И так знаю наперед, что будет. Да, завтра этот небольшой шахтерский городок зашумит, обсуждая дикое убийство. Зарыдает, прижимая к себе двух маленьких детей, безутешная вдова, и проклянет того, кто зверски зарезал отличного отца и мужа. Выступят над могилой опечаленные педагоги, скажет веское слово парторг… Через положенное число дней придут на кладбище соседи, помянут светлую память и занюхают черным хлебом. Потом в ноги встанет надгробие, и над увядшими цветами будет выбито:

Андрей Романович Чикатило
16.10.1936 – 25.08.1977

Но это будет потом. А сейчас мне пора возвращаться.

Глава 2

Вторник 30 августа 1977 года, вечер 
Москва, район Ясенево 
Андропов приехал «в лес» на закате, разминувшись на подъезде с колонной автобусов, что повезла сотрудников Первого главного управления по домам. Опустела и автомобильная стоянка, где посреди рабочего дня можно было увидеть самое, пожалуй, большое скопление личного автотранспорта в СССР.
Отличный новый комплекс с конференц-залами, библиотекой, спортивным центром, бассейном и собственной поликлиникой свалился на разведчиков неожиданным подарком в семьдесят втором, когда от него по причине удаленности от центра отказался международный отдел ЦК. Сейчас высоченное главное здание, напоминающее поставленную на попа раскрытую книгу, темнело окнами, лишь кое-где на этажах продолжалась работа.
ЗИЛ беспрепятственно проплыл сквозь два контрольно-пропускных пункта и затормозил у словно выдутого парусом в небо козырька главного входа. Юрий Владимирович вышел из салона и огляделся. Вдали, у декоративного пруда, из строя подсвеченных заходящим солнцем берез привычным темно-красным пятном выступал бюст Ленина. Правее, несмотря на вечернее время, неторопливо возились рабочие, готовя фундамент под монумент «Неизвестному разведчику».
Андропов задержал взгляд, перебирая в уме горькие потери. Сколько их было за эти десять лет, уже при нем, исчезнувших, замученных и просто убитых… Сухие строчки рапортов каждый раз всколыхивают память о венгерском мятеже, и по коже ползет озноб. Враг жесток. Порой – нечеловечески жесток.
Опять плывут перед глазами растерзанные тела коммунистов: повешенные, выброшенные из окон, заживо сожженные, с лицами, залитыми кислотой… Танька, наблюдавшая эти ужасы из окна посольства, поседела за день. Его веселая и задорная жена растворилась в том кошмаре, оставив после себя лишь тихую и пугливую тень, боящуюся выходить на улицу даже в Москве, и психиатры только руками разводят.
И все равно он ее любит!
Юрий Владимирович еще чуть постоял, оттаивая. Он ее отогреет, время еще есть…
В уме вдруг, словно ярко-красный поплавок из-под темной воды, сама собой вынырнула строфа:

И пусть смеются над поэтом,
И пусть завидуют вдвойне
За то, что я пишу сонеты
Своей, а не чужой жене.

Такое с ним случалось. Он любил и умел писать стихи, правда, только в стол. Не Пушкин, конечно, но уже и не графоман.
Андропов повертел в уме пришедшие слова, примеряясь, и прибрал в память на дальнюю полочку, как бережливый хозяин откладывает найденный кусок железа в угол сарая, – вдруг да пригодится.
Сзади почти неслышно пристроился верный порученец, и председатель КГБ отмер. Вперед. На эту операцию у него большие, очень большие надежды. В юности, когда ходил на кораблике по Волге, он услышал от боцмана запомнившуюся фразу: «Жизнь, Юра, как мокрая палуба. И чтобы на ней не поскользнуться, передвигайся не спеша. И обязательно каждый раз выбирай место, куда поставить ногу!» Этим искусством надежного движения вверх Юрий Владимирович овладел в совершенстве, но сейчас, в случае успеха с «Сенатором», можно будет, наверное, и прыгнуть… Непривычный уровень риска бодрил, как раскушенная таблетка ментола.
На контрольно-пропускном пункте в здании Андропов дисциплинированно предъявил дежурному сержанту пропуск. Не стоит нарушать продуманный порядок. Здесь даже документы непростые: без фамилий, только фотография, номер пропуска и личный номер разведчика.
Зайдя в свой рабочий кабинет, Андропов расслабился. Ему нравилось работать «в лесу» – больше, чем на Лубянке, и гораздо больше, чем в Кремле. Как минимум два дня в неделю, обычно вторник и пятницу, он целиком выделял на внешнюю разведку и даже на партийный учет встал именно здесь, в Ясенево, в Первом главном.
Порученец донес портфель до стола и обернулся, ожидая распоряжений.
– Василь, чайку сделай, – кивнул ему Андропов. – И позвони Борису Семеновичу, пусть идут.
Буквально через пять минут на пороге нарисовались две фигуры.
– Что-то видок у вас, товарищи, подозрительно смурной. Чую, не радовать пришли, а ведь посольство-то вовремя полыхнуло. – Андропов встретил вошедших сдержанной улыбкой и энергично махнул рукой в сторону овального стола для неформальных бесед. – Садитесь туда. Сейчас чай сготовится, и начнем.
Чернявый и верткий Георгий Минцев, впервые оказавшийся в этом кабинете, немедленно воспользовался разрешением и вольготно раскинулся в кресле, походя стянув пару сушек из стоящей на столе хрустальной вазы. Задорной наглости подполковнику было не занимать, и сколько бы жизнь ни била, веселая бесшабашность при общении с начальством оставалась его визитной карточкой. Если бы не Иванов, вовремя обнаруживший странную логику в головокружительных загулах мысли одного из своих многочисленных подчиненных, служил бы сейчас Жора где-нибудь в Горном Алтае. Но Борис Семенович разглядел под маской оболтуса родственную душу умного авантюриста и выдернул его к себе поближе, поместив в восьмой отдел Управления нелегальной разведки, под бок к Лазаренко. На благодатной ниве «прямых действий», как коротко обозначают в Конторе неблагозвучные «террор и диверсии, разведка иностранных подразделений спецназначения», талант Жоры к неординарным решениям расцвел буйным раскидистым чертополохом, время от времени нанося весьма болезненные уколы главному противнику в ходе той незримой мужской игры, что шла все эти годы по земному шару.
Иванов неодобрительно приподнял бровь, призывая Жору к серьезности хотя бы в кабинете председателя КГБ, и привычно зашел за плечо что-то быстро дописывающего в рабочую тетрадь Андропова.
– Давно было пора снести, – фыркнул, прочтя. – Устроили, понимаешь, место для паломничества. Тоже мне нашли великомученика – Николая Кровавого.
– Верно, – кивком согласился Юрий Владимирович и, захлопнув рабочую папку, выбрался из кресла. – Ладно, это все мелочи. Пойдемте послушаю, что вы намыслили, сверимся и подумаем, как дальше жить.
Устроились в креслах, налили чаю. Василь выгрузил с подноса плошку с темным медом, блюдечко с тонко нарезанным лимоном и ушел, аккуратно притворив дверь.
Андропов резко посерьезнел:
– Так. Борис Семенович, расскажите для зачина про молодого человека.
Иванов, чуть прищурившись, оценивающе осмотрел Минцева, словно в первый раз того увидел, и после небольшой паузы начал излагать:
– Толковый… Я его, Юрий Владимирович, девять лет назад заприметил. Мы, помните, тогда, в шестьдесят восьмом, угнали из Кампучии американский ударный вертолет. Там спецназ США в тридцати километрах от границы с Вьетнамом оборудовал в джунглях лагерь для разведывательно-диверсионных групп. Заодно разместили полтора десятка транспортных вертолетов и четыре – огневой поддержки. Вот как раз Георгий тот невероятно наглый план и предложил, посекундно расписал варианты… А Лазаренко лично исполнил. Наши вдевятером уничтожили летный состав и вертолеты, а последнюю «Кобру» со всей новейшей электроникой увели. Потом год преподавал на спецкурсах под Балашихой, и я его перекинул в оперативный штаб отдела «В». В семьдесят первом предложил крайне нестандартный и в итоге удачно реализованный план экстренной эвакуации вскрытой в результате предательства Лялина особой диверсионно-разведывательной группы армян-киприотов… Выдернули всех, ни ЦРУ, ни англичане до сих пор не могут понять как. В семьдесят пятом готовил ликвидацию Бразинскасов, но ЦРУ успело увезти их из Турции. Мозамбик, Ангола… Последний год руководил планированием действий Управления диверсионной разведки на особый период. Ручаюсь.
– Солидное прошлое. – Андропов перевел внимательный взгляд на Жору. – Надеюсь, будущее станет таким же. Все в ваших руках, товарищ подполковник.
– Я понимаю, – невольно подтянулся Минцев. Он действительно понимал. – Поверьте, товарищ Андропов, я не предам.
Председатель кивнул, довольный, что подполковник услышал невысказанное.
– Если бы были сомнения, вы бы тут не сидели. Давайте показывайте нестандартность мышления.
Иванов меланхолично хрустнул зажатой в кулаке сушкой и подтянул поближе мед. Впрочем, невнимательность его была нарочитой, и по скулам время от времени прогуливались желваки. Жора чуть повел подбородком вбок – этот дурацкий жест, каким-то непостижимым образом перенятый от штабс-капитана Овечкина, появлялся у него при сильном волнении, и начал чуть придушенным голосом:
– Я предлагаю сначала обсудить сам феномен «Сенатора» и возникающие в связи с этим гипотезы, а потом перейти к ведущемуся оперативному расследованию, оценить значение добытой информации и утвердить направления дальнейшей работы.
– Принимается. – Андропов опустил на столешницу сцепленные ладони и слегка подался вперед. Взгляд его приобрел почти физическую остроту.
«Еще чуть-чуть, – нервно хохотнул про себя Жора, – и можно будет мух на лету накалывать».
Он вытянул из стакана карандаш и излишне решительно, ломая кончик грифеля, провел поперек листа две линии. Вместо того чтобы выстраивать первую фразу доклада, мозг тут же охотно зацепился за эту неуместную резкость и сыграл с хозяином злую шутку, занявшись оценкой метафоричности жеста: «Словно отчеркнул бытие мира до. Подвел итог, и с чистого листа…»
Вот уже три с половиной месяца, с того самого памятного утра, когда Иванов предостерегающе повел бровью и со словами: «Перед прочтением съесть» протянул папку с материалами по «Сенатору», Жору не оставляла мысль о разломе, делящем все на «до» и «после». В наполненную обыденными и привычными опасностями жизнь вторглось что-то совершенно нежданное и запредельно неведомое, что-то, что прямо сейчас делает миру бросок с переворотом, ломая знакомые схемы. Уйдя с головой в работу, забывая про сон и еду, Минцев маялся от слепоты окружающих – никто вокруг и не подозревал, что живет уже в новом, неожиданном будущем. Подполковник привык быть секретоносителем самого высокого уровня, но носить в себе эту тайну было… некомфортно.
Жора длинно втянул воздух и приступил к докладу:
– Товарищи, основное отличие «Сенатора» от любого иного источника – это сверхинформированность. Именно этот феномен, естественно, в первую очередь привлекает внимание. Чтобы проверить, реальная это сверхинформированность или мнимая, логично разделить все полученные нами от этого источника данные на три группы.
К первой отнесем секреты высокого уровня – то, что в принципе было известно хотя бы нескольким. Это подробности проводимых против нас шпионских операций, информация о действующих и бывших предателях, о террористах, стоящих за январским взрывом в Москве.
Ко второй группе относится то, что мог знать только один человек, непосредственный исполнитель. Это серийные убийцы, ленинградский насильник и фальшивомонетчик. С высокой степенью вероятности сюда же, а не к первой группе относятся и вступившие на путь подготовки к предательству Митрохин и Толкачев. По крайней мере, нам, несмотря на все усилия, не удалось найти доказательства того, что они успели вступить в связь с противником. – Говоря, Жора быстро заполнял лист значками, отмечая под ними размашистым корявым почерком проговариваемые пункты. – И третья группа – то, что, исходя из современных представлений, не мог предсказать вообще никто. Это прогноз цен на нефть, на золото и на зерно, катастрофическая засуха в Бурятии, авария в Нью-Йорке и пожар в посольстве США в Москве.
Слова доклада веско падали в тишину кабинета. Андропов слушал, время от времени как-то по-птичьи, с легким наклоном к плечу, поворачивая голову, и тогда в стеклах его очков бликовал стоящий позади Жоры светильник. Иванов же застыл неподвижной глыбой, лишь при упоминании предателей его ладони крепко сжали подлокотники.
– Теперь что у нас с достоверностью представленной информации… – Жора прошелся взглядом по кругу. – Если кратко, то все, что мы смогли проверить, подтвердилось. Ни одного промаха даже в третьей группе. Системная авария на двадцать пять часов в Нью-Йорке, пожар в посольстве с разлетом бумаг в указанном направлении, засуха в Бурятии, золото действительно упало в цене к концу июля примерно на десять процентов. Чем больше мы проверяем, тем больше получаем подтверждений.
– Кстати, – вмешался Андропов, – причину этого отключения в Нью-Йорке выяснили?
– Да, – вступил в разговор Иванов. – Наши контакты сообщают о попадании в течение короткого промежутка времени трех молний сначала в подстанцию, потом в ЛЭП. Это стало причиной критической перегрузки в сети и вывода ее из строя.
– Если это и правда косвенный результат каких-то запланированных воздействий… Нам будет непросто, – озабоченно покачал головой Юрий Владимирович. – Хорошо, продолжайте.
– Подведу промежуточный итог, – кивнул Жора. – Ключевой вопрос в том, действительно ли мы имеем дело с осведомленностью, выходящей за рамки возможного. Есть всего два варианта ответа на этот вопрос: нет и да. Если нет, то наш контакт – это некая группа информированных людей, лишь имитирующих сверхзнание.
– Вы все-таки не исключаете, что нас играют? – Андропов резко подался вперед.
– Не исключаю и не должен исключать. ЦРУ, СИС… Да то же ГРУ. Но последние все же вряд ли… Смотрите, значительная часть предсказаний пришлась на территорию, контролируемую главным противником. Отключение электричества в Нью-Йорке, пожар в посольстве, изменение цен на биржах. Все это теоретически могло быть подстроено специально. Остальное хоть и с натяжками, но может быть объяснено рационально. Предатели – сдали часть своей сети. Информация о преступниках – создали специально под эту операцию сеть осведомителей или в преступной среде, или в милиции. Или и там, и там. Климатическая аномалия в Бурятии – научились моделировать. Всё. – Жора решительно прихлопнул по листу и подтолкнул его вперед, словно предлагая слушателям полюбоваться.
– Как минимум мы должны иметь в виду эту возможность, хотя, безусловно, многое в этом предположении натянуто, – отмер Иванов. – Но легкая паранойя в нашей работе еще никогда не вредила. Однако основной довод против игры с нами – избыточность предоставленной информации. Если цель писем – подставить нам вызывающий доверие источник, то можно было ограничиться меньшим объемом сведений. Намного меньшим.
– Да с тем же пожаром в посольстве, – не выдержав, влез Минцев. – Достаточно было просто назвать дату. По каким именно улицам все это бумажное богатство разлетится, можно было и не говорить, мы бы все равно собрали все до последнего листочка. А тут был совершенно ненужный риск неправильного прогноза. В конце концов знать, куда подует ветер в этом районе в момент разлета бумаг, да за три месяца до события…
Андропов еще раз с силой потер сцепленные ладони и глухо бросил:
– Я вас понял. Продолжайте.
– Если же мы отвечаем на вопрос «да» и признаём наличие сверхинформированности, то гипотезы далее идут несколько… э-э-э… нестандартные. Нам придется выйти за рамки обыденного. – Жора чуть мечтательно улыбнулся. – Кстати, как оказалось, здесь уже есть на удивление много наработок, на которые можно опереться.
– Да? – неподдельно удивился Андропов. – Институт «Прогресс»?
– Да нет, какой институт, – пренебрежительно отмахнулся Минцев. – Фантасты, и наши, и зарубежные. Я за это лето стопку фантастики с меня ростом перечитал, там очень много идей под нашу ситуацию наработано. С некоторыми советскими фантастами даже консультировался несколько раз. Втемную, разумеется, как журналист. – Он притянул лист и снова принялся выводить квадратики, теперь в правой половине листа. – Минус у всех нестандартных гипотез один – приходится делать одно большое, фантастическое на сегодня допущение. Зато, приняв это допущение, дальше можно объяснить все. Фантастическое допущение – это плохо. Но, к примеру, в стратегической дезинформации надо делать сразу несколько крупных допущений. Как показывает опыт, это никогда не работает. Итак, я выделил четыре группы гипотез, по числу допущений. Назовем их «Инсайт», «Зеленые человечки»…
– Пришельцы, что ли? – насмешливо фыркнул Андропов.
– Инопланетяне, если точнее.
– Так и пишите. Знаете, откуда вообще эти маленькие зеленые человечки пошли? В смысле – именно маленькие и именно зеленые?
Минцев покачал головой.
– Анекдот натуральный! – тонко улыбнулся Андропов. – Хотя мы долго потом перепроверяли, большая операция была… Американцы после войны вывезли около ста трофейных ФАУ-2 и испытывали их на полигоне в штате Нью-Мексико в рамках разработки баллистических ракет большой дальности. Вместо боевой части использовались отстреливаемые на конечной фазе полета контейнеры с оборудованием. В некоторых экспериментах с суборбитальными запусками в контейнерах были макаки в специальных примитивных скафандрах. Один раз из-за сбоя такая ракета отклонилась от траектории и улетела в Мексику. Потом спустя несколько месяцев фермер нашел на своем поле обугленный объект, видимо, упавший с неба, и открыл его…
– Ага, помню отчет, – заржал, хлопнув себя по колену, Иванов. – Открыл, а там леденящая душу картина: из крохотной кабинки пустыми глазницами смотрит на него давно умершее, сморщенное, заплесневелое маленькое зеленое существо в особом космическом скафандре, опутанное торчащими в разные стороны проводами…
Со смехом ушло излишнее напряжение. Андропов сбросил пиджак и засучил рукава, Иванов перестал притворяться, что плошка с медом на столе для всех, и по-хозяйски купал в ней солоноватые сушки. Минцев успел торопливо выхлестать стакан чая, успокоиться, и когда на нем опять скрестились взгляды, заговорил уже заметно увереннее:
– Продолжу. Итак, гипотезы, объясняющие сверхинформированность. «Инсайт», «Инопланетяне», «Машина времени» и «Этруски». – Квадратики на листе обрели подписи.
– Этруски? – озадаченно задрал бровь Андропов.
– Ну-у… – Жора застенчиво ковырнул пальцем стол. – Это условное название. Доберусь, объясню. Итак, «Инсайт». Как понятно из названия, речь идет о внелогическом озарении. Механизм, естественно, неизвестен. Плюс гипотезы – объясняет все.
– А минус, – вмешался Иванов, – в том, что с тем же успехом ее можно назвать божественным озарением.
– Да, именно, – охотно согласился Жора. – Легенды о прорицателях есть: Кассандра, Нострадамус, Калиостро… Но подтвержденных случаев нет, и даже в «Прогрессе» пока ничего не смогли накопать. Пожалуй, наиболее точные предсказания были у Эразма Дарвина, но там речь идет не о внелогических озарениях, а, наоборот, о прогнозировании будущего технического прогресса на основе именно логики.
– Не слышал, – покачал головой Андропов. – А что именно он предсказал?
– Он в семнадцатом веке говорил о предстоящем появлении небоскребов, звукозаписи, подводных лодок и боевой авиации. Некоторые высказывания созвучны с гипотезой Большого взрыва. Теория эволюции Чарльза Дарвина корнями уходит в утверждения его деда об эволюции живого под воздействием внешней среды и полового отбора.
– Интересно. Но да, похоже, не наш случай. Продолжайте, пожалуйста.
– Следующая версия – «Инопланетяне». С точки зрения современной науки, событие вероятное. В качестве мотива вмешательства может быть желание ускорить социальный прогресс на Земле – это объяснило бы, почему они пошли на контакт именно с нами как с передовой группой человечества. В то же время эта гипотеза лишь частично объясняет сверхзнание. Безусловно, цивилизация, намного превосходящая нас в техническом развитии, может собрать данные, входящие в первые две группы, и частично спрогнозировать кое-что из третьей группы…
– Но сюда не укладываются сведения о предполагаемых в будущем предателях, – бросил Иванов.
– Если только не считать возможным прогнозирование в этой области на основе построения психологического профиля, – живо возразил Андропов. – Ты ж знаешь, что мы тут семимильными шагами развиваемся. Да, к сожалению, и не только мы… Кто знает, к чему это приведет в итоге? Вполне может быть, что червоточины в человеке можно выявлять заранее.
– Остаются изменения на биржах. – Иванов честно отрабатывал роль скептика. – Да и, честно говоря, у меня в голове не укладывается деятельность инопланетян, приводящая в качестве побочного эффекта к пожару в посольстве США в Москве.
– Тот факт, что у нас что-то в голове не укладывается, еще не означает невозможности, – наставительно произнес Юрий Владимирович. – В конце концов мы обсуждаем явление, которое год назад нам бы показалось абсолютно нереальным.
– Да… – Иванов с силой потер подбородок. – Если оставляем эту версию, то надо не забыть, что мотивы могут быть далеки от социального прогресса человечества. Это, Жор, твой незамутненный оптимизм.
– Хорошо. – Жора покладисто подписал значок и продолжил: – Зато следующая гипотеза, «Машина времени», легко объясняет всю сверхинформированность. Смысл ее в том, что может быть создано устройство, позволяющее путешествовать по оси времени так же, как…
– Я читал Уэллса в детстве, – нетерпеливо и чуть раздраженно прервал Андропов. – Неоднократно.
Жора угукнул, мотнул головой и продолжил раскатывать полотно аргументации:
– Но подобное устройство приводит к так называемым временным парадоксам и противоречит существующей картине мира. Исходя из современных представлений, время действует по принципу ацикличных казуальных сетей, и менять свое прошлое нельзя.
– Ацикличные казуальные сети. – Андропов проговорил вслух, словно пробуя незнакомый термин на вкус, и на какое-то время задумался. – Так, понятно… А чужое?
– Что чужое? – не понял Иванов.
– Чужое прошлое можно менять?
Жора довольно воскликнул:
– В точку! Собственно, это приводит нас к четвертой гипотезе, «Параллельные миры», она же «Этруски». Кстати, как ни странно, но она, как и «Инопланетяне», не противоречит материалистическому пониманию мира и имеет определенный научный фундамент. Я, естественно, не специалист, поэтому прошелся только по верхам, побеседовав с нашими учеными. – Тут Жора преувеличенно громко вздохнул. – Лучше пять раз на операции сходить, чем один раз этих физиков понять… В общем, существование параллельных миров не противоречит наблюдаемой картине мира. Есть в квантовой физике кое-какие парадоксы, которые можно объяснять по-разному. Из некоторых вариантов объяснения вытекает существование так называемого «мультиверсума», в котором независимо друг от друга существует почти бесконечное множество вселенных. Это можно представить себе как очень-очень толстую книгу, в которой наша Вселенная является лишь одной из страниц. На этом листе – наш мир с нашей историей, рядом – тот мир, где по какой-то причине Орда не пришла на Русь, за ней тот, где Колумба утопила буря…
Иванов усмехнулся, останавливая входящего в раж Минцева:
– В общем, с оперативной точки зрения это уже не принципиально. Во всех случаях, кроме «Инсайта», мы имеем дело с гостями, только в одном случае они прилетели с другой планеты, во втором прибыли из будущего, а в третьем – из параллельного измерения. Кстати, давай про этрусков.
– Э-э-э… – В глазах у Жоры вдруг мелькнуло что-то одесское. – Есть одно обстоятельство, вряд ли носящее случайный характер. Помните – Квинт Лициний Спектатор, Расеннский университет? Я втемную отправил одного капитана исследовать эту подпись. Так вот, там получилось интересное пересечение… У историков уже есть теория, которая кое-какие странности этого дела может объяснить. В общем, «Квинт Лициний Спектатор» – это что-то вроде нашего «фамилия, имя, отчество» у древних римлян. Личное имя – Квинт, то есть «пятый». Соответствует нашим старинным «Вторак», «Третьяк», «Четвертак». Родовое имя – Лициний, фамилия. Отчеств у римлян не было, но некоторые получали прозвища, и Спектатор как раз таким и является. Переводится как «наблюдатель». Лициний Пятый, Наблюдатель.
– И что? – Андропов непонимающе нахмурился.
– Лицинии – древний род из плебеев. Пятнадцать консулов, два великих понтифика… Но не это интересно. Считается, что род Лициниев идет от этрусков. Жил такой народ все первое тысячелетие до нашей эры сразу к северу от Рима, на территории современной Тосканы. Примерно к сотому году до нашей эры окончательно ассимилированы победившими их римлянами. Брут, кстати, Пифагор и Меценат – из этрусков. Так вот, самоназвание этого народа было «расенны», именно с двумя «н». А, напомню, в подписи стоит «Расеннский университет». Естественно, на нашей Земле такого учебного заведения нет и не было – проверили. Вряд ли это случайное совпадение, Лициний и Расенна в одной фразе. Нас наводят на какую-то мысль.
Иванов хмыкнул:
– Излагай дальше, не жмись.
– Если взять гипотезу о параллельных мирах, где история пошла иначе, и о пришельцах оттуда, то можно предположить, что где-то есть «мир победивших этрусков», в котором они не были ассимилированы римлянами и где существует этот самый Расеннский университет. И это может дать интересный мотив…
– Да? – Андропов пристально посмотрел Жоре в глаза.
– Есть группа ученых, утверждающих, что этот народ был предком русских. Что-то вроде «этруски – это русские». Город Перуджа, их столица, раньше назывался Перуссия, что близко к Поруссия… Ну и ряд других коррелятов. Вот, к примеру, как латыши русских называют? Криеви. Потому что контактировали с кривичами, это понятно. А финны русских? Сейчас – вене, а раньше, несколько сот лет тому назад, – венет. Это потом «т» отпало. А кто жил по соседству с этрусками? Венеты, оттуда Венеция пошла. Соседи этрусков и соседи финнов носят одно и то же название – венеты! Да таких совпадений в истории больше вообще неизвестно! А еще греки называли этрусков тирсенами, а Днестр у них именовался Тирасом, тоже похоже… Кстати, у римлян была даже пословица: «Этрусское не читается», не понимали они, что там написано. А вот если читать сохранившиеся этрусские надписи по-русски, то удается получить осмысленные фразы!
– Тогда выходит, – веско подвел черту Иванов, – что мы вроде как их родичи в ином потоке времени. И возможен новый мотив – помощь не столько социализму, сколько славянам, русским, своим.
– А вот для вмешательства в историю параллельного мира препятствий нет. Они могут теоретически сначала изучить наше будущее, а потом вернуться в прошлое и начать его менять! – Жора подался вперед и широко развел руками.
– Черт! – Андропов с силой хлопнул обеими ладонями по столу и глубоко задумался, затем возбужденно заелозил. – А под этим углом все играет совсем неожиданными красками, товарищи. Совсем неожиданными, да.
Иванов и Минцев быстро переглянулись и скромно потупились.
– Меня эта приписка про Квинта Лициния все время ставила в тупик, – доверительно признался Андропов. – А теперь вон оно как интересно складывается. Так… а это что за кружок, Георгий? – Юрий Владимирович указал в нижний правый угол нарисованной схемы.
– А это еще одна концепция. Есть идея, что все математически непротиворечивые структуры существуют физически. Иначе говоря, в математических структурах, достаточно сложных, чтобы содержать способные к самоосознанию подструктуры, эти последние будут воспринимать себя живущими в реальном физическом мире…
– Стоп. – Андропов шлепнул ладонью по столу, остановив Минцева. – Тут я уже совсем перестаю понимать. А ты, Борь?
– Хм… Жора, а что нам это дает? В оперативном смысле? Давай ближе к телу. Гипотезы все? Переходи к анализу достоверности выдвинутых гипотез.
– Есть переходить к анализам, товарищ генерал!
– Убью.
– Ага, – оживился Андропов, – понял, Боря, каково это? Вот и я порой…
– Ты давай, Жора, излагай, – обманчиво мягко попросил Иванов, постукивая кулаком по ладони.
Минцев победно улыбнулся:
– Есть хорошая новость, с нее и начну. Козырной туз, который позволяет нам сузить число гипотез. Всю последнюю неделю лично перепроверял. Помните, в первом письме в числе потенциальных предателей был упомянут Сергей Воронцов, из управления КГБ по Москве.
– Да, есть такой, – согласился Андропов. – Точнее, был… И что?
– А то, что в Комитете был только один Сергей Воронцов, и в августе он действительно был уже в УКГБ по Москве. Однако в марте, на момент получения нами письма, он проходил службу еще в УКГБ Белоруссии. Предсказать же тогда этот перевод было совершенно невозможно, поскольку его двинули по цепочке, возникшей в результате скоропостижной смерти полковника Рудковского, и был Воронцов в этой цепочке аж пятым! Предугадать же кадровые решения для пятого в цепочке… – Жора пожал плечами. – Это посложнее, чем за три месяца предсказать направление ветра в районе посольства США.
– Вы с кадровиками беседовали?
– Так точно, очень плотно, по всем пяти перестановкам. – Жора затряс головой. – Нет, я абсолютно убежден в том, что это просчитать заранее было невозможно. Никак. К тому же решения принимались децентрализованно, часть в Москве, часть в Минске. И там такая череда случайностей при выборе из нескольких кандидатур… Да еще их должны были утвердить наверху. – Минцев указал глазами на потолок. – Никак не предсказать точно. Да вы лучше меня знаете, как наши кадры при рутинных перестановках работают.
Андропов притянул к себе исчирканный листок и некоторое время внимательно изучал.
– Значит, время… – протянул он, потирая ладони. – Я почему-то так и думал… Но с точки зрения науки, это самые невероятные варианты, инопланетяне хоть в современную науку укладываются. А тут… Машина времени, этруски из параллельного пространства…
– Я уже даже свыкся с тем, что пришельцев ищем, – философски откликнулся Иванов. – Меня сейчас другое тревожит – их возможности. Если это продуманная стратегия, реализуемая группой профессионалов, имеющих колоссальный технологический отрыв от нас, то шансов у нас, почитай, и нет. Мы можем только попросить их выйти на связь. Вычислить нереально. Да они могут прямо сейчас нас слушать! Другое дело, что по мелочам все указывает на то, что работает одиночка без специальной оперативной подготовки. Робинзон. Вариант «Обитаемого острова».
Андропов вопросительно повел бровью.
– Роман фантастический, – пояснил Иванов. – Одинокий представитель высокоразвитой цивилизации, случайно попав на планету, внедряется и, работая под прикрытием, пытается ускорить социальный прогресс местного общества. Нелегал, только с иной, чем у нас обычно, целью.
– Подкинешь почитать?
– Подкину, отчего ж не подкинуть… У меня здесь лежит, закончим – принесу. Ладно, я тоже убежден, что для такой информации нужно было послезнание, а оно есть только в рамках гипотез «Машины времени», «Параллельного пространства» и «Инсайта». Разница между ними на самом деле лишь в том, что в первых двух случаях ловим чужака, а в последнем – здешнего. Вот это, с оперативной точки зрения, существенно. Чужаки могут технологически опережать нас на тысячелетия, но они нездешние, должны выделяться. Провидец же, наоборот, технологически, да и в плане опыта, нам проигрывает, но сливается с миллионами сограждан.
– Согласен, – кивнул Андропов. – Давайте под этим углом зрения оценим результаты экспертиз.
Жора с готовностью открыл пухлую папку:
– Присланные материалы прошли комплексную криминалистическую экспертизу, которая дала некоторые оперативно-значимые результаты. Во-первых, мы имеем четкое указание на Ленинград, на районы в его центральной части. Помимо собственно печатей отделений связи, на это указывают микромаркировки конвертов и листов из тетрадей. Эти партии поступили в продажу весной во Фрунзенский и Дзержинский районы города. Кроме того, в четвертом письме при микроскопическом исследовании обнаружена пыльца ольхи, а в пятом – березы. Цветение этих деревьев в Ленинграде в этом сезоне приходилось на числа отправки писем, что подкрепляет ленинградскую версию.
– Это важно еще с одной точки зрения, – вмешался Иванов. – Привязка «Сенатора» к одному месту усиливает версию об одиночке. Группа, обладающая значительными технологическими возможностями и действующая по плану, безусловно, имела бы возможность вбрасывать письма в разных регионах страны.
– Если только нас не водят за нос, отвлекая внимание на Ленинград, – заметил Андропов.
– Да, мы учитываем и такую возможность, – кивнул Иванов. – Получается, или одиночка в Ленинграде, или водящая нас за нос группа. Но основные усилия сейчас направлены именно на разработку ленинградского направления.
– Под этим фонарем ярче светит?
– В том числе, – согласился Иванов. – В том числе… Но, естественно, альтернативные варианты изучаем.
– Еще что интересного?
– Из материального… – Жора быстро пролистал папку и остановился на нужном заключении. – Также при микроскопическом исследовании обнаружены частички кожи, идентифицированные как перхоть человека. Так что или инопланетяне тоже страдают от этой болезни, или это обычный человек.
– А вот это хорошо. – Андропов просветлел лицом. – Как-то приятнее работать с людьми. Привычнее, и психология понятна. Это действительно хорошая новость. Похоже, от инопланетян мы, товарищи, избавились. Замечательно!
– Отпечатков пальцев нигде не обнаружено, отправитель работал в перчатках, причем нам удалось их идентифицировать по отпечаткам ворса. Плотный гладкий трикотаж, белый цвет… Исходя из направления петель и неравномерности толщины ниток, с высокой степенью вероятности это – «перчатки хлопчатобумажные белые парадные», что шьются для нужд нашей армии на швейной фабрике номер два в городе Иваново. Входят в состав вещевого довольствия офицеров.
Андропов обрадованно отстучал пальцами по столешнице какую-то бравурную дробь.
– Та-а-ак… – хищно протянул он. – Это сужает поле поиска, верно? С учетом «Красной звезды»?
– Неоднозначно, – покрутил головой Жора. – С одной стороны, да, можно предположить наличие связи между отправителем и армией. С другой стороны, эти перчатки свободно продаются в магазинах военторга, купить их может любой желающий. Но с учетом газеты «Красная звезда» – да, вероятность такой связи примем во внимание.
– Но все равно, это еще один довод в пользу одиночки, а не заранее подготовленной группы, – заметил Иванов. – К тому же непрофессионал. Об отпечатках пальцев подумал, о перхоти и об отпечатках микроворса – нет.
– Еще? – Андропов навис над столом, глаза его горели азартом.
– Из материального – все. Проведена комплексная экспертиза письменной речи, топографических и общих признаков почерка. Здесь есть как полезная информация, так и странности. На основании анализа лексических и стилистических навыков эксперты независимо друг от друга однозначно определяют автора как мужчину в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти лет, с высшим образованием, вероятно, с навыками научной или руководящей работы, с опытом составления письменных докладов и устных выступлений перед аудиторией. Мм… Это отчасти противоречит первоначальному выводу о том, что почерк женский. Сейчас эксперты склоняются к мнению о наработанности почерка. Так что скорее мужчина, чем женщина, хотя может работать и связка из двух человек. Также сделан однозначный вывод о том, что русский язык является для автора письма родным.
– О! – Юрий Владимирович пораженно откинулся на спинку. – Стоп-стоп-стоп! А как же этруски?! Это ж кол в могилу этой гипотезе?
Иванов с Минцевым еще раз переглянулись.
– Понимаете, Юрий Владимирович, – мягко начал Иванов, – вся исходная информация про этрусков – верная. И про Лициниев, и про Расенну, и про венетов с этими учеными тоже. Только фигня все это! Самоназвание «русские» только в шестнадцатом веке появилось, «Русь» – не раньше десятого. Энтузиасты, мать их за ногу!
В горле у Андропова что-то булькнуло. Он побурел, черты его лица заострились.
– Борис! Да ты что?! Что ж вы мне про этих этрусков втирали?!
– Юрий Владимирович, мы тут подумали… Смотрите. – Голос Иванова приобрел вкрадчивые нотки профессионального психотерапевта. – Нам же все равно надо ложный след прокладывать на случай утечки. А на ком еще мы можем проверить убедительность ложной версии? Уж даже если такой умный человек, как вы, обладая всей полнотой информации, смог допустить подобную вероятность, то люди, менее сведущие в этих вопросах, тем более могут поверить. Запустим наших поездить по этой, как ее… Тоскане, пусть посветятся по раскопкам и музеям, позадают странные вопросы. Здесь поплотнее со специалистами пообщаются от лица Комитета. Создадим вокруг этого небольшой шум. А?
Председатель КГБ сумрачно внимал, потом кисло бросил:
– Хорошо, работайте над этим. Шутники… – Он помял ладони, успокаиваясь. – Ладно, что там еще экспертизы дали, Георгий?
Жора остался спокоен, как удав, словно не он только что разыграл одного из самых могущественных людей страны, и голос его звучал уверенно и деловито:
– Учитывая интервалы между словами и абзацами, равномерность и силу нажима, изменение высоты букв в пределах одной строки, психотип отправителя с высокой степенью вероятности имеет следующие черты. – И он принялся зачитывать: – «Самоуверенный человек, неохотно берется за дело, но, начав, доводит его до конца. Не очень высокая организованность, бесшабашность; способен пренебрегать собственной выгодой и безопасностью; отсутствие честолюбия; скрытен; не терпит слепого подчинения; считает, что в мире все должно быть логично, а следовательно, справедливо».
– Психологи говорят, что лозунгом этого психотипа может быть «Справедливость – это мое ремесло». – И Иванов перечислил, разгибая пальцы: – Гарибальди, Робеспьер, Дзержинский как яркие представители.
– Ну что ж, неплохо. – Андропов быстро отошел от укола по самолюбию и чуть повеселел. – По собственной инициативе вышел на связь именно с нами, родной язык русский, стремится к справедливости… Замечательный материал для работы. Почерк ищем?
– Почерк достаточно характерный, что облегчает поиск. В последний месяц в Ленинграде проводится крупная операция по выявлению схожих образцов, проверяем квитанции на почте, рукописные материалы в учебных и лечебных заведениях, в воинских частях, на предприятиях… Пока пусто. Будем искать дальше.
– Ну что ж, это частая ситуация, к сожалению. Давайте тогда соберем все вместе. Боря?
– Хм… Пока наиболее вероятной гипотезой, объясняющей почти весь комплекс данных по «Сенатору», является сюжет с одиночкой, который в настоящее время проживает в Ленинграде, стремится оказать содействие нашей стране и обладает возможностями для этого, поскольку у него прорезалась способность к инсайту или появился доступ к машине времени. Это мужчина средних лет, с высшим образованием, научный или руководящий работник среднего звена, с родным русским языком, возможно, имеющий связь с армией.
Андропов ткнулся носом в сцепленные кисти и, прикрыв глаза, глубоко и надолго задумался.
– Принимается. – Он снял очки и устало потер веки. – Это заметно лучше, чем показалось поначалу. Как искать-то будем?
Иванов раскрыл свою папку и протянул план оперативной разработки:
– Основная идея, Юрий Владимирович, в том, что человек с таким психотипом постарается использовать открывшиеся возможности и на своем рабочем месте, а может, и в личной жизни. Следовательно, будем ловить в Ленинграде. Например, серии крупных научных открытий. Находки кладов, выигрыши в лотереях, иные новые состояния. И обычная оперативная работа: проверка психлечебниц, нацеливание агентуры… Вот план.
И мужчины увлеченно склонились над бумагами.

Четверг 1 сентября 1977 года, утро 
Ленинград, Измайловский проспект 
Я расправил плечи пошире и с наивной надеждой заглянул в зеркало. Увы, отражение меня не порадовало – за ночь ничего не изменилось. Ну почему, почему они такие узкие?! Карикатурно узкие. Ведь все лето нагружал их как мог… И подтягивался широким хватом, и отжимался, а толку-то?! Вытянуться вверх за каникулы вытянулся, а вот вширь почти не раздался. И торчит над жалким подобием плеч все та же тощая шея с выпирающим кадыком. Разве что детская припухлость начала уходить с щек, чуть прорисовались скулы, да глаза теперь смотрят жестче и с каким-то вызовом. Результат поездки в Москву и Новошахтинск в буквальном смысле налицо.
Ладно, это значит что? Буду работать над собой дальше. Я на быстрый результат и не рассчитывал… Хотя сегодня его отсутствие особенно досадно.
Тщательно, словно от этого действительно что-то зависело, повязал неброский, в мелкую серую клетку галстук-«селедку». Вчера вечером я вырвал его с боем из отцовых запасников, заменив замусоленное изделие на растянутых резинках.
Закрыл глаза и пару раз пшикнул на себя из пульверизатора. Забористый «Шипр» разошелся, оставляя легкий запах бергамота и чего-то еще на донышке, горьковатого и свежего, как осенний лес после дождя. Жаль только, что это именно запах, а не аромат.
«Все, – усмехнулся я и гордо задрал подбородок. – Предпродажную подготовку прошел. Лучше все равно не сделать».
Подхватил портфель со сменкой, принял от мамы букет георгинов для Зиночки и сбежал по лестнице вниз. Сладко заулыбался, в сотый раз фантазируя о долгожданной встрече: короткий миг радостного узнавания, свет в распахнувшихся зеленых глазах и, увы, лишь короткое ласковое прикосновение к предплечью – ибо школа.
Нетерпение гнало меня вперед, и ноги сами несли по исхоженному маршруту. Поворот, переход, полубегом через дворик какого-то проектного института, еще поворот, и вот впереди за мешаниной из пышных белых бантов, воздушных шаров и букетов гладиолусов я углядел долгожданный тонкий профиль. Крепко вцепившись в Ясю, Тома нервно озиралась по сторонам.
Я ускорился, торопливо протискиваясь сквозь веселую толчею. Насколько вижу отсюда, свое обещание я уже выполнил: теперь мы с Томой почти одного роста. Ну если без каблучков. А через годик, когда добавлю еще дециметр, мне будет все равно, какой высоты у нее платформа.
Обогнув кого-то из младших, я неожиданно возник у девушек с фланга и радостно воскликнул:
– Привет, красавицы!
Реакция оказалась неожиданной: увидев меня, Тома шарахнулась за Ясю, и в глазах ее заплескалась откровенная паника.
Не понял… Я недоуменно моргнул, и моя восторженная улыбка померкла. А где бурная встреча после долгой разлуки?
– Здравствуй, Андрей, – настороженно глядя на меня, кивнула Яся.
Тома покусала уголок губы и повторила ломким эхом из-за ее плеча:
– Здравствуй, Андрей.
Во мне что-то хрустнуло, надломившись, и я непроизвольно сделал полшага назад. Между нами повисло глухое молчание.
Я приподнял бровь и попытался заглянуть в глаза напротив, но Тома тут же начала коситься куда-то вбок, делано не замечая немого вопроса. Ветер прошелся по ней, теребя на виске прядку осеннего цвета, и улетел, а тишина на нашем пятачке осталась, став оглушительной.
Сглотнул, безуспешно пытаясь смочить внезапно пересохший рот, и перевел вопрошающий взгляд на Ясю. Та заломила брови домиком и беззвучно шевельнула губами.
Что?
Я напрягся, пытаясь разобрать.
«Потом»?
Еще раз, словно не доверяя своим глазам, посмотрел на Тому и, неловко кивнув, шагнул вбок. Вслед мне полетел отчетливый вздох облегчения.
Линейку я провел в странном оцепенении. Нет, я здоровался с ребятами, кивал и что-то отвечал, кривился в нужных местах улыбкой. Но мы были порознь – мир и я.
«Да, здоров! Сергея Захарова на химию послали? Угу, слышал. Да, скоропортящийся талант. Зорь, а ты еще больше похорошела. Не, ну правда же! И ты, Кузь, и ты, куда ж без тебя… В каком месте похорошела? А коленки у тебя красивые. Нет, и раньше нравились. Да точно говорю! Что значит «негодяй»? Почему раньше не говорил? Так это… Молчал, глубоко изумленный…»
Но все это я выдавал на автомате, почти без участия сознания. Между мной и миром словно опустилось толстенное стекло, истребив оттенки и приглушив звуки. Паштет, чутко уловив мое состояние, переводил разговоры на себя. Впрочем, новый класс, слепленный из двух половинок, деловито принюхивался и притирался, и ему было не до одного выпавшего в астрал соученика.
Мелькнул вдали вглядывающийся в меня Гадкий Утенок. Я кинул ей слабую улыбку, и она вспыхнула в ответ искренней радостью. Я смущенно отвел глаза.
«Хм… А не такой уже и гадкий. – Мой взгляд, невольно став оценивающим, вильнул в ее сторону еще раз. – Тоже вытянулась. Пожалуй, уже больше девушка, чем девочка».
Энергично потрясая букетом, толкнула короткую речь загорелая Тыблоко, под умильными взглядами родителей пробежала с колокольчиком вдоль шеренги сияющая восторгом первоклашка, вырвался из распахнутой двери школы на свободу и разлился в прозрачном сентябрьском воздухе первый звонок… Учебный год начался.
День прошел, как кинолента, прокрученная в дымину пьяным механиком. Некоторые события проскочили мимо меня целиком, другие же запомнились в мельчайших и совершенно ненужных подробностях. От первого урока, вместившего в себе классный час и комсомольское собрание одновременно, память удержала лишь фрагменты Зиночкиной речи про всенародное обсуждение новой конституции. На химии начали электролитическое равновесие, но на слове «диссоциация» мой мозг забуксовал и впал в кому до перемены. Третьим уроком шла литература. Что там было – убей, не помню. Что-то ел на большой перемене, но что? Лишь к английскому я собрался и вышел из состояния грогги – Эльвиру лучше не злить. Впрочем, ее сарказм был еще по-летнему благожелателен, и часть урока я просто медитировал, разглядывая уходящие вдаль ленинградские крыши и купола Исаакия на горизонте.
Тома на весь день прилепилась к Яське и выглядывала из-за ее плеча, как осторожный солдат из-за бруствера отрытого в полный рост окопа. Даже домой они пошли вместе, хотя вообще-то им в разные стороны. Отходя от школы, Яся быстро обернулась. Я крутанул пальцем воображаемый телефонный диск и, получив ответный кивок, побрел домой.
Серия отжиманий прочистила мозги и вернула способность связно мыслить. И что это было?
«Не обида. Нет, точно не обида. И не как с чужим, было бы безразличие. Она боялась. Не меня, а нашей встречи. А значит…» – Моя мысль замерла, отказываясь делать еще один шаг вперед.
Кляня Тому, Ясю, себя и весь белый свет, схватил трубку.
– Алло? Ясь? Привет. Ну?!
– Что «ну»? Баранки гну! – взорвалась вдруг обычно выдержанная Яся и резко замолкла.
Я тоже помолчал, потом уточнил:
– Что случилось? Можешь сказать-то?
Она чуть слышно вздохнула, и от наступившей после этого тишины у меня по спине промаршировали мурашки.
Я кашлянул и скорректировал позицию:
– Или намекнуть.
– А сам не понял?
– Лучше знать, чем подозревать. У реальности есть границы, а у воображения – нет. Я тут себе уже такого напридумывал…
– Лето у Томы прошло насыщенно, – сухо констатировала Яся. – Под его конец она влюбилась. И не в тебя.
Мое сердце пропустило удар, а где-то под ложечкой поселился злой комок, такой, что, казалось, плюнь на пол, и от дерева вверх потянется едкий дымок.
– Ей показалось, – сказал я неожиданно охрипшим голосом и, прокашлявшись, повторил, пытаясь убедить скорее себя: – Ей показалось. Затмение сердца какое-то нашло.
Трубка с сочувствием промолчала.
Я собрался с силами и уточнил:
– Ленинградец?
– Нет. Местный, крымский.
– И… – Я запнулся, формулируя. – И как далеко все зашло?
– Далеко, – подтвердила мои худшие опасения Яся, а затем уточнила, охотно закладывая подругу: – Даже целовались.
Я смог кривовато усмехнуться, услышав в Яськином голосе легкую зависть.
Могло быть и хуже, да, могло…
– Понятно, – протянул я.
Хотелось бы сказать, что задумался, но это оказалось бы неправдой. Голова моя была бесподобно свободна от любых мыслей. Я бездумно парил над миром, связанный с ним лишь тоненьким телефонным шнуром.
– Ну? Что делать-то будешь? – Нетерпеливый голос Яси вырвал меня из этого по-своему сладостного состояния.
– Страдать и думать, – бросил я первое, что пришло в голову. – Хотя… Все уже придумано до нас. Поэтому так: бороться, искать, найти и не сдаваться. Три четверти я уже сделал, неужели на последней четверти сломаюсь? Нет… Не дождетесь!
– Молодец, – серьезно похвалила меня Яся. – Борись. Я буду за тебя болеть.
– Болеть и немного подсуживать?
Яся хихикнула:
– Это ж неспортивно, как можно?
– Не можно, а нужно, – решительно сказал я. – Всем нам нужно. И мне, и тебе, и, главное, Томе. Ты же ей настоящая подруга, да? Целоваться-то любой дурак может, а вот картошку посадить на даче… Да еще не на одной сотке… Вот где по-настоящему испытывается сила чувства!
Яся засмеялась в голос:
– Да, семья чтит твой подвиг. Мы с Томкой вчера как раз картошку жарили с грибами, так мама Люба напомнила нам, кто ее по весне сажал.
– Вот! – От этого известия я немного воспрянул духом. – Ее тоже в судейскую бригаду надо включить, она дочке плохого не пожелает.
Мы еще немного вымученно пошутили, затем я закруглил разговор. Бросил в сердцах трубку и поморщился, сгоняя с лица походящую на оскал улыбку.
«О боже… Ну почему?! Почему, несмотря на весь опыт, это опять так тяжело?! Как в первый раз». Эта мысль тяжело ворочалась в голове до самого вечера. И глубокой ночью, измученный злой бессонницей, я продолжал думать о том же: «О женщина, порождение крокодила, имя тебе – коварство! Вроде как понарошку проскользнет в твою жизнь, словно кошка мягким шагом в чуть приоткрытую дверь. Поначалу незаметная, как легкий утренний туман, но не успеешь осознать, а она уже стала частью мира, без которой сам мир перестает существовать. Как им это удается? Кто дал им такой злой талант? Зачем?! И мир уже не сладок, а ты – лишь жалкая муха, ворохающая опаленными крылами в паутине жизни…»

Глава 3

Понедельник 5 сентября 1977 года, утро 
Ленинград, улица Чернышевского 
День не задался с самого начала. Да что там день! Жизнь не задалась! Что по сравнению с этим предательски скисшее молоко и завтрак сухими хлопьями? Синти мрачно толкнула дверь консульства и, зайдя на территорию США, привычно огляделась. Увы, но пальм за ночь опять не появилось. Шепота теплого моря вдали – тоже. А ведь так хочется!
Она сто раз прокляла тот час, когда, выпучив глаза, побежала впереди собственного визга докладывать Фреду о странном иероглифе. Был бы ум – промолчала бы. Ну не заметила она, имела право! И грелась бы сейчас на Тайване. Но нет, захотелось отличиться… И теперь эта подвисшая операция держит ее здесь, как цепь каторжника. Дура, о боже, какая дура!
В коридоре столкнулась с новичками – сладкой парочкой недавно приехавших архивариусов. Вот понаберут же таких уродов в консульство! Отойдя, Синти украдкой вытерла руку о юбку. Брезгует она такими. Да все тут брезгуют.
Нет, понятно, один из русских эмигрантов, может быть полезен, для него язык родной. Но почему у него взгляд такой глуповатый, вечная заискивающая улыбка и дурацкая страсть к коллекционированию значков? Сразу прицепился к Синти с идиотскими вопросами, где в Ленинграде собираются эти… как их… филателисты. Нет, не то… В общем, и термин дурацкий, и архивист такой же. И второй не лучше, вобла сушеная. Ходит, молча очками поблескивает и пальцами мерзко хрустит на собраниях. Брр. Интересно, кто у них муж, а кто – жена?
Громко хлопнув дверью, Синти вошла в кабинет и, не здороваясь с Мередит, села за свой стол у окна. Война у них, война. Во-первых, эта сучка в последние месяцы ходит слишком довольная. Видимо, с Фредом у нее все сладилось. Нет, боже мой, Синти с ним на одной грядке не села бы, но обидно. А недавно, когда из-за плохого настроения все валилось из рук, эта подлюка намекнула на ранний климакс, а потом мерзко хихикала, пока Синти соображала, как ответить. Нет, сообразить-то она сообразила, всю правду вывалила, не задумываясь… Может, и не стоило всю-то… Ну да ладно, что теперь поделаешь.
Синти налила кипятка, высыпала пакет «три в одном» и приготовилась, как начальство и приказало, думать. Вообще-то оно дало неделю на составление реалистичного плана. Ха, так и сказало, противно шевеля рыжеватыми прокуренными усами: «Реалистичного, а не как обычно. Пошевели между ушами».
Задание неожиданно захватило Синти, но чуть в другом ракурсе. Вот как бы так реалистично закрыть операцию и со спокойной совестью переместиться на Тайвань? С ходу посещала только одна заманчивая мысль: слить канал утечки русским. Тихо-тихо, аккуратно-аккуратно, но чтобы факт засыпки инициативника не прошел мимо внимания Фирмы. И все, мавр сделал свое дело, мавр может умывать руки и ехать к морю.
«Об этом можно подумать, – решила Синти, помешивая жижицу. – Об этом стоит подумать. Только очень осторожно. Пока только подумать».
Резкий звонок вырвал ее из волнующих кровь мыслей.
– Синти. – Голос Фреда был холоден, как лед на полюсе. – Иди ко мне, детка.
«Нет, – запаниковала она, пытаясь закрыть авторучку. Колпачок дергался, будто заколдованный, и никак не надевался на перо. – Нет. Он же не может читать мысли, правда? Да еще на расстоянии! Успокойся, дурочка».
Помогло. Авторучка покорилась и легла на место, а Синти двинулась к боссу, постаравшись принять непринужденный вид. Но Фред лишь скользнул по ней раздраженным взглядом, и это было привычно. Синти с облегчением выдохнула. Нет, похоже, не читает. Слава богу. Придет же такое в голову!
Выглядел босс странно. Нервный, растрепанный больше обычного, недовольно жующий ус. Пожалуй… Да, пожалуй, Синти впервые видит его серьезно обескураженным. Приятное зрелище.
– Садись, – процедил Фред сквозь зубы и махнул в сторону стула у стены.
Синти села, одернула юбку, изобразила пай-девочку и преданно уставилась на босса.
– Лоханулись мы, похоже, – начал он, но тут в дверь постучали. – Да, заходите.
«Вот это да. А эти-то голубки чего приперлись? – успела подумать Синти, удивленно разглядывая входящих в кабинет начальника станции архивариусов. – Упс… Архивариусы ли»?
Да, на работников канцелярского фронта они походить перестали. Куда-то стекли с лиц придурочные улыбки, исчезли выдающие неуверенность движения, взгляды стали одинаковыми – холодными и властными.
– Хм… – выдавил из себя Фред. – Знакомься еще раз, Синти, обещанное усиление прибыло. Джордж и Карл. Работают под корягой, как ты, надеюсь, уже поняла. Вчера мы ту ситуацию погоняли, всплыла одна, хм… ранее не в полной мере оцененная нами подробность. Давай, девочка, напрягись и выдай еще раз в самых мелких деталях тот свой забег по парку. Все, что помнишь. Вообще все, вплоть до того, что и где у тебя чесалось.
Синти откинулась на спинку стула, дунула на челку и, заведя глаза на потолок, стала вслух вспоминать полупрозрачный весенний парк, еще не крашенные скамейки, тяжелые бетонные урны, шахматистов на солнышке и натыкающиеся на нее взгляды прохожих.
– Глупо, – заметил Карл, – в таком приметном костюме идти на операцию.
– А что делать? – развел руками Фред. – Она всегда в нем по парку бегала. Местная достопримечательность, можно сказать. Сменила бы костюм – насторожила бы наблюдателей.
Опять поплыли аллеи, влажный гравий под ногами и черточка на дорожке в первой мертвой зоне.
– Вспоминай штрих, – приказал, нависая над ней, Карл. – Чем могло быть нарисовано? Пальцем? Палкой? На какую глубину? Равномерна ли ширина? Как вывернут гравий? Форма штриха в начале и в конце?
Синти зажмурилась, пытаясь выдавить из памяти более четкую картинку, и не преуспела.
– Я ж бежала. Хорошо хоть черту заметила, – принялась оправдываться она.
Карл и Джордж многозначительно переглянулись.
– Ну ладно, – неожиданно мягким голосом согласился Джордж. – Отложим на потом.
Нераспустившаяся сирень, темная застоявшаяся вода, выгнутый дугой мостик, мужчина и женщина средних лет ошалело смотрят на бегущий американский флаг. Поворот, вторая мертвая зона и иероглиф «эр». Восторг и уверенность. Обогнула подростка. Шок в третьей мертвой зоне. Пустая четвертая зона, пятая. Еще круг. «Сань» в третьей зоне.
– Все, стоп, – скомандовал Карл. Главный он у них, что ли? – В первый раз этого знака точно в третьей зоне не было?
– В двух предыдущих зонах-то я увидела? А здесь уже ожидала. Нет, точно не было. – В этом Синти совершенно не сомневалась.
И ее начали потрошить. Покажи на карте трассу. Сколько метров круг? Сколько времени бежишь? У подростка была в руке ветка? Какой длины? Кончик мягкий или твердый? Хорошо, потом… Как одет? Особые приметы? Хорошо, потом…
– Ну что, – подвел черту Карл, – надо рыть глубже. Синти, тебя когда-нибудь гипнотизировали?
«Что? – Взгляд Синти испуганно заметался. – Что он сказал?! На что намекает? Нет, не хочу! У меня есть кое-какие нехорошие мысли. И знать их никому не надо!»
– Нет, – выдавила она с трудом и сцепила под столом кисти.
– Не волнуйся так. Это обычная, абсолютно безвредная процедура.
«Да-да, ищи дуру».
– Она поможет тебе вспомнить важные подробности…
«Иди к черту»!
– …и с честью выполнить важное для нашей страны задание.
«Он меня что, за малолетнюю идиотку держит?»
– Мы станем задавать вопросы только относительно этой ситуации с инициативником.
«Вот их-то я и боюсь».
– Фред будет присутствовать и контролировать нас.
«Успокоил, как же».
Синти еще раз дунула на челку и лучезарно улыбнулась:
– Конечно, я готова.
«Хрен вы меня в гипноз без моего согласия введете!»
– Вот и отлично. Сядь поудобнее. Расслабься. Вот так, молодец.
«Сам булки свои расслабь, козел старый», – мысленно огрызнулась Синти.
Карл стянул с безымянного пальца золотое кольцо и привязал его к нитке. Джордж тем временем по-хозяйски освободил половину стола Фреда, выложил пачку бумаги, коробку карандашей, ластик и, похоже, собрался что-то рисовать.
– Кстати, о наблюдательности, – мягко зажурчал Карл. – Ты же знаешь, что Земля вращается вокруг Солнца? Приметы этого разбросаны вокруг нас в повседневной действительности, нужно только их заметить. Это привычные нам движения теней, восходы и закаты. Прекрасные закаты и прекрасные восходы, особенно в южных широтах, не правда ли, джентльмены? Когда расслабленно полулежишь в шезлонге и тянешь через трубочку какую-нибудь пину коладу. Ты пила пину коладу, Синти? Прелесть, правда? Помнишь тот особый вкус во рту и умиротворение вокруг? Есть менее броские приметы, которые доступны лишь особо внимательным людям. Ты, Синти, должна нарабатывать наблюдательность и дальше, если хочешь стать отличным специалистом. Вот видишь это колечко? Оно слегка раскачивается взад-вперед. Вроде бы ничего необычного? Но приглядись, плоскость колебания чуть-чуть смещается, правда? Обрати внимание, я ничего для этого не делаю, моя рука неподвижна и расслаблена… А кольцо качается… Взад-вперед… И смещается, незаметно, но смещается… А рука расслаблена… Взад-вперед… Взад-вперед… Расслаблена… Рука расслаблена… Взад-вперед… Взад-вперед… Восемь, девять, десять. Просыпайся, Синти.
– А? – Она ошалело моргнула и пошевелилась, разминая затекшее тело. – Какого черта?
– Все хорошо, – отмахнулся Карл. – Отдыхай.
«Козел!.. – догадалась Синти. – Нет, ну какой козел!»
Тут она вспомнила, чего именно боялась, и сердце ухнуло вниз. Медленно-медленно, осторожно-осторожно обвела взглядом присутствующих. Слава богу, на нее никто не смотрит. Стоят у стола и разглядывают какой-то рисунок.
«Уфф… Кажись, пронесло. Но как развел, скотина… – Девушка с уважением посмотрела на Карла и сладко потянулась, вставая. – Ох и ни черта себе! Четыре с половиной часа прошло!»
– Ну, что удалось из меня выжать? – Синти попыталась просунуться между мужчинами.
– Вот полюбуйся. – Фред протянул плотный шероховатый лист. – Фоторобот получился.
Сначала Синти показалось, что это фотография, лишь потом дошло, что в руках у нее карандашный рисунок.
– Ух… Обалдеть! Здорово как! А кто рисовал?
– Я, – устало улыбнулся Джордж.
– Фантастика! А меня нарисуешь?
– Синти, – одернул ее Фред. – Смотри на портрет. Вспоминаешь?
– Неа… Говорю ж, мельком взглянула. – Она еще раз прошлась взглядом по рисунку и протянула разочарованно: – Да… Мало. Фиг по такому найдешь.
– Уходящий профиль называется, – пояснил Джордж. – Да, лицо видно сбоку и чуть сзади. Щека, глаза, брови, а основание носа прикрыто скулой… А вот ухо было открыто, и ты запомнила его качественно. А между прочим, форма ушной раковины индивидуальна и с течением жизни не меняется. В отличие от черт лица подростка.
– Кстати, – вмешался Фред, туша в воздухе спичку. – Для советских старшеклассников слишком короткая прическа. Обычно они носят волосы заметно длинней. Обратите внимание на улицах.
– Не факт, что он как-то с этим связан, – попыталась придавить нездоровый оптимизм Синти. – Ребенок как связной…
– А что, неплохой вариант, между прочим, – отозвался Фред, выпуская дым в потолок. – На школьников КГБ внимание не должно обращать. Если пофантазировать… Ну, предположим, отец и сын хотят свинтить из Советов… Отец имеет информацию, сын-единомышленник работает как малозаметный связной… Как вариант, а, Карл?
– Всяко лучше, чем было сутки назад, – без энтузиазма отозвался тот. – Как искать по ушной раковине подростка в Ленинграде, я пока не представляю. Даже если убрать наблюдение КГБ за нами. Но эта ситуация с отсутствовавшим, а потом появившимся сигналом… Это пока единственная наша зацепка. Будем разматывать.

Понедельник 5 сентября 1977 года, день 
Ленинград, улица Москвиной 
Пора. В два торопливых глотка, не чувствуя от волнения вкуса, влил в себя остаток кваса, сунул пузатую кружку краснолицей продавщице и шагнул вперед, выходя из-за белой бочки на середину тротуара. Беззаботно спешащая домой Тома налетела на мой взгляд, как на стену, и, что-то сдавленно пискнув, попыталась сдать назад.
– Ну? – Пристально всматриваясь в девушку, я сделал еще пару шагов навстречу. – Так и будешь всю остатнюю жизнь от меня бегать?
Она промолчала, несчастно глядя куда-то вниз и вбок, лишь на скулах все ярче разгорались пятна нервного румянца да на тонкой загорелой шее над кружевом белоснежного воротничка загуляла жилка.
Мое горло перехватила горькая нежность. Хотелось сгрести девушку в охапку и, забившись в какой-нибудь темный и безлюдный закуток, до самого вечера жалеть эту ненароком контуженную случайным и наверняка мимолетным чувством. Я с большим трудом подавил этот безумный порыв и протянул руку:
– Давай уж портфель, горе… Пошли домой.
Тома мотнула головой и спрятала портфель за спину. Вышло так несвоевременно комично, что я против воли улыбнулся. Теплый ветерок, что хулиганил в переулке, тут же подхватил и уволок вдаль мою печаль, оставив взамен спокойную уверенность.
Все пройдет, и это тоже. Фигня все это. Жизнь прожить – не поле перейти, можно и споткнуться. Один раз.
Я оценивающе посмотрел на фигурку перед собой. Нет, не отдаст портфель.
– Хм… Ну тогда просто пошли.
В молчании мы неторопливо шагали по тихому переулку, а еще не знающее о наступлении осени солнце жарило нам промеж лопаток.
Я осторожно покосился на девушку. Немного изменилась за лето, еще больше похорошела. Или это я подрос и теперь смотрю на нее чуть под иным углом? Или соскучился без меры?
– Слышала, – забросил я удочку, – Набоков умер? В июне.
Тома впервые прямо взглянула на меня.
– Нет, – удивленно дрогнула бровь. – Только про Элвиса Пресли слышала.
– Ну да, и он тоже, – кивнул я, припоминая.
Память сначала сопротивлялась, словно раковина, не желающая расставаться с замурованным сокровищем, а затем, внезапно сдавшись, выплюнула слова, да прямо на язык; не успел я сообразить, как из меня вырвалась громкая рокочущая строчка.
Я остановился, изумленно хлопая ресницами.
– Это что… Я… Я не сфальшивил? Том? Или… Или мне показалось?
Уголки ее губ, до того поникшие, начали задираться вверх, а в милых глазах словно включился теплый свет.
– Нет, стой. – Я опустил портфель, решительно расправил плечи, гордо вскинул голову и пропел. Потом, сконфуженно прокашлявшись, попробовал еще раз. – О, щи-и-ит… – растерянно развел руками. – Но ведь в первый раз получилось, Том? Ну как же так?
Она покусывала губы, пытаясь сдержаться, потом фыркнула, сдаваясь. Наш смех радостно переплелся, слился воедино и улетел, отражаясь от старых стен, в голубое небо. Мы смеялись, наконец-то открыто глядя друг другу в глаза, и это было так здорово, так легко и освежающе, словно в распаренную июльским солнцем комнату ворвался через распахнувшееся окно порыв освежающего бриза и разом выгнал прочь скопившуюся духоту.
Пошли дальше, а расстояние между нами хоть на чуть-чуть, но сократилось. «Сантиметров на двадцать», – прикинул я. Еще намного дальше, чем было в мае, но уже ближе, чем первого сентября. Мне удалось выломить из выросшей между нами стены первый кусочек. Похоже, раствор там не очень качественный.
Тома еще раз усмехнулась, вспоминая мой бенефис, а потом, быстро блеснув на меня глазами, уточнила:
– А при чем тут щит?
– Какой щит? – не понял я.
– Ну… ты сказал: «О, щи-и-ит», – довольно похоже передразнила она меня.
– А… Это такое слово на великом и могучем английском, которое воспитанным леди знать не следует. Кстати, об английском… – Заговаривай ее, Дюха, заговаривай, гони любую пургу, лишь бы молчание не висело. – Покойный Набоков – удивительный случай. Сперва он стал известным русским писателем, а потом, начав с нуля, стал заметным англоязычным писателем. Представляешь, как это сложно – владеть словом на выдающемся уровне сразу на двух языках? Двуязычные писатели бывают, но, по-моему, Набоков единственный из них, кто стал знаменит в обеих ипостасях.
– Здорово… Хотела бы я так язык выучить, – с завистью в голосе сказала Тома и вздохнула. – Да, назадавали нам сегодня по инглишу – мама не горюй.
– Знаешь… Похоже, что выучить его до такого уровня обычным людям не по силам. По последним данным разведки, где-то между двумя и четырьмя годами у ребенка есть окно возможности. Если в этом возрасте постоянно разговаривать с ним на нескольких языках, то он их все схватывает на лету, и они будут для него родными. А потом эта форточка захлопывается, и приходится зубрить языки уже годами. Кстати, редко, но у некоторых эта способность остается на всю жизнь.
– Полиглоты? – Тома ощутимо расслабилась.
– Да, они. Клеопатра, согласно историческим источникам, свободно изъяснялась на десяти языках, Толстой знал пятнадцать, Грибоедов и Чернышевский – по девять. А в доме Набокова в его детстве говорили сразу на трех языках: русском, английском и французском – вот он всеми тремя и владел как родными.
Кончик носа Томы брезгливо сморщился:
– Что-то как-то у меня этот Набоков не пошел. Гадость редкостная.
Мы добрели до ее парадной и остановились друг напротив друга. Тома опустила портфель на землю и продолжила, чуть покраснев:
– Ну… У нас дома была одна его книга. Я потихоньку прочла. Написано красиво, но читать противно. Зачем такое писать? Какую идею он хотел донести? Не понимаю…
– Это ты о «Лолите»?
Глаза девушки забегали, и она, еще гуще покраснев, кивнула. Я продолжил:
– Ну да, есть такое, согласен. Но ты учти следующее. Он был аристократ, сноб и талантливый провокатор. «Лолита» на уровне сюжета – это осознанная провокация, достигшая своей цели. Но как писателя Набокова интересовали не идеи и сюжет, а стиль и слог как способ извлечения эмоций из души читателя. Он инструменталист, разработчик языка. И вот здесь он бесподобен. Именно так его и надо воспринимать.
– Но неужели нельзя было выбрать другой, приличный сюжет! Грязь какая-то отвратительная получилась, прилипчивая… Прочла, и внутри зудело и чесалось, как будто вся я – старый расцарапанный укус. Приличный писатель не должен такие гадости делать. – Глаза Томы возмущенно блестели, она говорила все быстрее и громче.
Мы еще немного поспорили. Под конец, каюсь, не сдержался – на лицо проскользнула-таки зловредная улыбка. Тома, заметив ее, запнулась и с недоумением оглянулась.
Да, милая, да! Мы уже минут десять топчемся у твоего подъезда!
Видимо, эта же мысль пришла в голову и Томе. Пару секунд она с превеликим изумлением смотрела на меня, до глубины души пораженная моим коварством, а затем подхватила портфель и ломанулась в дверь. Я помог ей совладать с тяжелой пружиной и остановился на грани света и полумрака, прислушиваясь к стремительно удаляющемуся поцокиванию.
– До завтра, Тома, – бросил в полутемноту.
Каблучки замолкли.
– До завтра, – неуверенно прозвучало в ответ откуда-то сверху.
Я широко улыбнулся и закрыл дверь. До завтра. До завтра, черт побери, до завтра!

Среда 7 сентября 1977 года, день 
Ленинград, Литейный проспект 
Покорно хрустели под ногами желто-бурые листья. Из сквера, что протянулся вдоль Куйбышевской больницы, тянуло горьковатым запахом.
«Вот и осень золотая. Надо бы в Пушкин или Павловск выбраться, проверить. А кстати… – Я задумчиво придавил лист, что беззаботно подвернулся под ногу, и притопнул, втирая в асфальт. – Как бы Томку туда вытянуть? Надо с Ясей посоветоваться, она девочка умная. Хм… Решено. Пора заканчивать этот балаган с шараханьем от меня. Вроде позавчера нормально поговорили, а с утра опять началось: невидящий взгляд, наигранно гордый поворот головы и голос с холодком».
От принятого решения полегчало, и плотный сосущий ком, что поселился под ложечкой в первый осенний день, немного размяк.
Я шел, пристально вглядываясь в лица и фасады. Казалось бы, что такое треть века для города? Те же улицы, те же дома, и уж точно то же небо над головой и тот же воздух струями течет мимо. Но многочисленные мелочи меняют все. Он другой, этот город. Здесь чаще думают о мире Полудня, чем о следующем дне. Здесь зло еще стесняется быть злом. Он добрее. Веселее. Беззаботнее.
Я чуть замедлился, проходя мимо полукруглого садика и вглядываясь в детей, что расселись на стульчиках. Ох и давно я не видел на улицах детей с мольбертами… На листах прорисовывались классические формы фронтона и чаша со змеей, заменившая когда-то памятник принцу Петру Ольденбургскому.
Кто сейчас о нем помнит, кроме историков?
А вот и моя цель – «Старая книга» на углу. Конечно, куда ж она денется… Но так приятно убедиться в этой мелочи лично. Сколько ж я тут не был? Похоже, вечность.
Хотя нет, в этот раз я от вечности увернулся и пошел на второй круг. Повезло.
С предвкушением шагнул в зал и вдохнул благородный, полный достоинства запах старых книг. Ох хорошо-то как! Такой зрелый запах настоящей вещи нечасто встретишь, разве что на заваленном водорослями берегу океана или в сосновом лесу в июле. Или ткнувшись носом в ямку между шеей и плечом своей женщины, над тонким изгибом ключицы…
Я глупо заулыбался, и волна радостной ностальгии поволокла меня к полкам.
Первым в руки попался темный увесистый том, привлекший взгляд тонким золотистым тиснением готических букв на корешке. «Фауст» Ленау тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года. На форзаце чье-то послание, долетевшее сквозь десятилетия. Грустно от мысли о том, что нет уже ни того, кто аккуратно окунал перо в фиолетовые чернила, ни того, о ком он думал, старательно выводя слова… Осталось лишь четыре строчки неторопливого каллиграфического почерка на незнакомом языке. Но тень тех людей легла на книгу, придав ей индивидуальность. Солидные, плотные, неровного окраса листы пахнут временем, взглядами и светом тусклой сорокаваттки. А пожалуй, еще и свечами. Легкий маслянистый отпечаток пальца на потертом уголке страницы… Возможно, книгу листали в венском кафе за чашкой в два глотка. Чудится мне тонкий оттенок кофе и ванили.
Книги, на которых время еще не проставило свой экслибрис, не пахнут, а воняют свежей краской и клеем. Разница как между коньячным спиртом и дорогим коньяком. Впрочем, и у них есть шанс на благородную старость.
Я еще раз вдохнул уютный запах, угадывая в нем легкую тоску по ушедшему, и с уважением вернул книгу на место.
Стопка дореволюционных журналов русского географического общества. Гидрологические карты Колчака, сообщение об отплытии экспедиции Русанова…
Минут через двадцать я насильно погнал себя в другой отдел. Я сюда по делу пришел – надо разумно потратить выклянченные вчера пять рублей. Мотивировка «на книги для подготовки к поступлению в институт» сработала безотказно, и папа безропотно выдал синенькую бумажку.
Начну, пожалуй, с матана, чтобы преобразовывать длинные-предлинные формулы аналитически. Взять тройной интеграл символьно – это звучит гордо! Без матана ни теорию функционального анализа не потянуть, ни топологию, ни теорию вероятности. Да и в теоретической физике без аналитических преобразований никак – достаточно того же Максвелла вспомнить. Бог был математиком очень высокого уровня.
Выудил из второго ряда трехтомник Фихтенгольца, потертый, с карандашными пометками на полях. Пойдет, тем более за такую смешную цену. Перетряхнул полки и добавил сверху Понтрягина с Колмогоровым, а затем поволок находки к кассе. На первое время хватит.
И срочно нужна финансовая независимость. Не бегать же каждый раз к папе с протянутой рукой?! Деньги в моем положении – не проблема, но надо срочно придумать обоснование, откуда они могут у меня появляться.

Пятница 9 сентября 1977 года, вечер 
Ленинград, Измайловский проспект 
На ужин была «синяя птица», тушенная в сметане, и картошка. Я дождался момента, когда сытость уже привела родителей в благодушное настроение, и запустил свой стартап:
– А я решил себе хобби завести.
– Мм? – Папа с интересом обернулся.
– Мам, ты не против, если я твоей швейной машинкой попользуюсь?
– А? – неподдельно изумилась она и поперхнулась чаем.
– Что? – Пораженный папа шлепнул ей ладонью промеж лопаток.
Мама с облегчением вдохнула и убрала пальцем выкатившуюся слезинку.
– Мне кажется, что шить несложно, – с энтузиазмом продолжил я. – Хочу попробовать. Я в журнале выкройку рубашки нашел, можно? А, можно?
Этой просьбой я сделал родителям вечер. Ничего, это было ожидаемо. Я невозмутимо допивал чай, отвечая на заковыристые вопросы.
Машинка? Да чего сложного-то? Нитку заправляй да шей, ты ж неделю назад мне форму подшивала, я наблюдал. Ткань? Да купил метр восемьдесят смесовой. Ой, мам, а сколько там тканей интересных! И дешево-то как! Сколько сшить всего можно!
Последнее было правдой. До фига! Очень-очень много разнообразных и качественных тканей в продаже, аж глаза разбежались. Поле непаханое. Шей – не хочу!
Когда шквал вопросов и подколок сошел на нет, я заставил папу поработать манекеном. Уже на этапе съемки мерок он что-то заподозрил: видимо, слишком уверенно я себя вел, и дальше мама давилась ухмылками в гордом одиночестве. Папа же посматривал скучный ничейный футбол и одним глазом косил в угол, где я, для виду поглядывая в «Работницу», сначала вычерчивал на кальке выкройку, а затем раскатал материал и начал кроить.
– Эк ты ловко ножницами, – заметил он, окончательно отворачиваясь от телевизора.
– Это ж не топор, – откликнулся я. – Вот с тем бы намучился.
– Кхе… При чем тут топор? – с недоумением уточнил папа.
– А… Ты не знаешь, – сообразил я и, продолжая кроить, пояснил: – Слово «рубашка» происходит от слова «рубище». Ну, это очевидно… Сейчас так называют ветхую одежду. А вот раньше «рубищем» была одежда из грубой толстой ткани, обычно со швами наружу. Кроили кое-как, шили из разновеликих кусков и лоскутков. А вот эти самые куски в связи с отсутствием ножниц рубили из ткани топором. Поэтому – «рубище». Сам понимаешь, какого качества выкройка тогда получалась.
Кряхтя от натуги, – все-таки пуд веса – поставил машинку на стол и снял деревянный чехол. Под ним был цельнотянутый аналог «Зингера», отличающийся от оригинала лишь росписью под хохлому. Отличный аппарат. Шьет только прямыми швами, но зато в умелых руках – высочайшего качества. А с оверлоком и петлепробивочной машинкой я потом что-нибудь решу, когда время придет.
Ножную педаль на пол, шпульку в челнок… Две катушки ниток в гнезда… Нити под лапку. Готово. Сложил лоскуток и прогнал шов. Хм, верхний чуть петляет. Я подрегулировал натяжение нитей и повторил, закончив реверсом.
Мама, услышавшая что-то в уверенном стрекоте машинки, тоже повернулась в мой угол.
– Мам, проверь, – попросил я.
Она придирчиво осмотрела мой шов, подергала.
– А неплохо, Дюш, неплохо. Для первого шва так и вовсе отлично.
Ха! Первого шва… Да я подкачал себе сорок лет портняжного опыта. Вот сейчас чутка потренируюсь, руки навык наработают, и я буду вас сильно удивлять.
Погонял разные швы еще минут десять. А мне нравится! Черт, мне нравится творить с нитками волшебство под равномерное мелькание иголки и уютный стрекот. Есть в этом что-то медитативное, умиротворяющее.
Постепенно пришло понимание. Я стал чувствовать натяжение материи, различать ритм и видеть за выкроенными кусками цельную вещь.
– Ну-ка, встань, – скомандовал папе. – Повернись. Руки вверх. Теперь слегка наклонись вперед. – Чуть прищурившись, перевожу взгляд с выкроек на безропотного папу и обратно. Угу, понятно, надо учесть легкую асимметрию грудной клетки. – Садитесь, пациент.
Под чуть нервные смешки родителей внес небольшие изменения в выкройки.
Через полтора часа рубашка вчерне была готова. Без воротника и манжет – они лежали отдельно, привыкая под прессом к клеевой бязи. Ох и намучился я с ней… Еще петли осталось обметать и пуговицы пришить. Но это завтра.

Пятница 16 сентября 1977 года, день 
Ленинград, 8-я Красноармейская улица 
– Давайте смелее, – напутствовала нас Биссектриса. – Покажите этому биному, где раки зимуют. А учебнички закрыли и на край, на край положили.
Смешно двигая бровями, Паштет в последний раз погипнотизировал треугольник Паскаля, словно пытаясь навечно впрессовать рисунок в сетчатку, и решительно захлопнул книжку. Да, я его неплохо поднатаскал за весну, но любви к математике он по-прежнему не испытывает. Вот и сейчас Пашкин взгляд, брошенный на портрет Ньютона на стене, был наполнен отнюдь не благожелательностью.
– Тетрадочки для контрольных открываем, – продолжала, словно слегка пританцовывая, резвиться у доски Биссектриса. – Первый вариант решает легонькие задачки с левой доски, второй вариант – с правой.
Я, чуть прищурившись, пробежался по формулам и фыркнул. И правда простенькие, на раз решаются. Разложить на многочлен сумму двучленов в шестой степени. Тут даже думать не надо, бери да пиши… Неужели кому-то сложно? Крутанул головой, оглядываясь.
Через проход елозит хитрожопый Сема. Вот ведь может сам все решить, мозги светлые, но нет, уже сейчас ищет путь полегче. Поверх учебника вроде как небрежно брошена металлическая линейка, на задней поверхности которой тонкой иголкой выцарапаны формулы, видимые только под определенным углом. И ведь не лень было их выводить!
Сидящая за ним Кузя ловко пристраивает шпору под юбку. Учуяла блуждающий по бедрам взгляд и, приветливо улыбнувшись, на пару секунд поддернула край еще сантиметров на пять повыше… Я оттопырил большой палец вверх и быстро отвернулся, предчувствуя, как через мгновение запылает лицо. Не помогло… Покрасневшие уши выдали меня с головой, и сзади летит Кузино довольное хихиканье. Паршивка!
Ладно, будет и на моей улице праздник…
Сосредоточился, с трудом отринул земное и быстро набросал ответы, а затем под завистливый вздох догрызающего авторучку Паштета отодвинул тетрадь вбок. Давай, дружище, качай мозги, пригодятся. А у меня есть полчаса на произвольную программу – функциональный анализ.
Теперь я использую каждую кроху свободного времени для прокачки. Дни пролетают незаметно, вот я уже почти полгода как здесь, а что сделано?
Нет, ну кое-что, конечно, удалось… Но мой корабль все так же прет на рифы, и подметными письмами курс не изменить. Пока лишь чуть укрепил корпус, но этого мало. Надо пробираться поближе к штурвалу.
Чертов возраст! Вот уж никогда не думал, что молодость может быть проклятием. Было б мне хотя бы лет на десять больше…
Ладно, отставить сожаления, неконструктивно. Открыл очередную рабочую тетрадь и начал покрывать листы, актуализируя свои представления о непрерывных спектрах дифференциальных операторов. Ничего, подтяну этот раздел, можно будет о вейвлетах подумать, скоро это направление станет и модным, и востребованным.
Та-а-ак… Ввожу символ Вейля произвольного оператора «А». Последовательность центров шаров является фундаментальной и невозрастающей, а значит, имеет предел…
На некоторое время я выпал из действительности, блуждая по бесконечномерным топологическим векторным пространствам и их отображениям. Очнулся от Пашкиного тычка под партой и сообразил, что уже некоторое время за затылком у меня кто-то возбужденно посапывает.
Биссектриса! Я медленно оглянулся на нависшую над моим плечом учительницу.
– Да, все верно, – притопнула она. – Если банахово пространство рефлексивно, то единичный шар слабо компактен! Точно знаю!
Я с удивлением приподнял бровь. Она поняла.
– Я, между прочим, ученица Брадиса. Хорошая, – с забавной гордостью добавила Биссектриса. – Да и вообще, это лишь третий курс. А вот откуда ты…
Она прервалась, цапнула с парты тетрадь для контрольных и быстро просмотрела мои ответы. Затем пришла очередь рабочей тетради. Похмыкивая, неторопливо пролистала несколько страниц, затем кивнула каким-то своим мыслям и сказала:
– На перемене задержись.
Боже, опять! С англичанкой тогда выкрутился, и пусть она меня время от времени препарирует взглядом, но вопросов больше не задает. Даже пару раз под видом проверки знаний подсовывала журналы с трудными для перевода местами. Смешно, но слово «digital» Эльвира пыталась вывести из «digit», в смысле «палец». Ха, «пальцевое управление…» О «цифре» в технике тут пока знают только специалисты.
Теперь придется лепить горбатого Биссектрисе. Ну… Все равно рано или поздно это придется делать, и неоднократно. Потренируюсь.
Дежавю, натуральное дежавю. Опять дверь отсекает меня от коридора, опять я мнусь на стуле перед учителем.
– Ну, Андрей, рассказывай. – Биссектриса оживленно наклонилась ко мне и чуть ли не облизнулась от предвкушения.
– Э-э-э… – начал я. – Собственно… Пошло. Само. Вот.
– Содержательно, – кивнула учительница с усмешечкой. – А дальше?
Я потеребил нос:
– А дальше Паштету помогал. Он нормально сдал и перешел в девятый, а я за пару недель закончил школьную программу и взялся за матан. Вот.
– Ага, – понятливо кивнула Биссектриса еще раз. – Но между матаном и функциональным анализом есть небольшая дистанция. Во-о-от такусенькая. – Она свела большой и указательный пальцы почти вплотную и внимательно посмотрела на меня левым глазом сквозь образовавшуюся щелку. – Семестров на пять.
– Ну а что там такого? – прикинулся я валенком. – Матан, дискрет, урматы, дифуры… Да я по верхам иду, бессистемно, для общей эрудиции… И целое лето было… И полсентября…
Учительница выслушала меня, помолчала.
– Ну да, ну да, – вроде бы согласилась она. – Но я себе это плохо представляю. Точнее, совсем никак не представляю. Ну-ка, разложи косинус в ряд Тейлора.
– Да не вопрос, первый семестр, – оживился я и набросал ответ. – Вот… Сходимость плюс-минус бесконечность.
– Так-так… – Биссектриса с азартом нависла над тетрадью. – А если заменить косинус на натуральный логарифм от один минус икс квадрат?
– Э-э-э… – Я призадумался, рассеянно шаря взглядом по темно-коричневой доске за ее спиной. – От минус единицы до единицы.
– В уме?! – всплеснула учительница руками.
– А что сложного? Ближайшая и единственная особая точка в пространстве комплексных чисел для логарифма – ноль. Достигается при иксе, равном единице. Отсюда область сходимости ряда вокруг нуля равна единице.
Биссектриса ошалело покосилась на меня, потом что-то прикинула про себя и покачала головой:
– Ну можно и так… Или пойти другим путем: производная разлагается в геометрическую прогрессию, сходящуюся при модуле икс меньше единицы.
Я на пару секунд прикрыл глаза, соображая, потом согласился:
– Да, так тоже можно, ведь дифференцирование-интегрирование не меняет радиус сходимости.
– М-да. – Биссектриса неторопливо изучила меня серьезным взглядом. – И когда у тебя это прорезалось, говоришь?
– В смысле когда математика стала интересной? – Ход ее мысли мне не понравился. – Весной, когда стало известно, что два класса сливают. Чтобы Паштету объяснить, сначала надо было самому понять. А понимать оказалось неожиданно интересно и красиво.
– И английский у тебя тогда же изменился… Эля рассказывает регулярно. – Биссектриса внимательно посмотрела на мою макушку и огорченно покачала головой. – Каким же местом ты, Андрюш, ударился? Эх… Научиться бы так прицельно бить… Да я бы работала, не покладая рук! На выходе из школы с дубиной! Никто бы не ушел обделенным!
Я захихикал, представив.
Учительница пригорюнилась:
– Уходить в матшколу будешь? В двести тридцать девятую?
– Ни-ни-ни, – ужаснулся я. – Я на пару лекций на матмех сходил. По книгам быстрее темы понимаю. Так что самостоятельно. Побуду какое-то время математическим дилетантом.
– Смотри… О! – встрепенулась Биссектриса. – Я могу во Дворец пионеров тебя сосватать, там кружок сильный, Сергей Евгеньевич Рукшин ведет. Подумай. Читать книги мало, даже если каким-то чудом тебе удается их понимать. Математика – это единственный предмет, который развивает мозг путем решения задач.
Я помолчал, соображая. Права она, права… Как же мне из-под этой правоты вывернуться?
– Понимаете, Светлана Павловна, боюсь я спортивной математики. Они ж в кружках натаскивают на олимпиады. Это специализация, а я не хочу заужаться уже сейчас. Я готов в олимпиадах участвовать. Но специально к ним готовиться – увольте. Да и почитал я в «Кванте» задачи прошлых лет… Они мне в основном по силам.
– На районную тебя записываю? – вычленила учительница главное.
Я обреченно вздохнул и махнул рукой:
– Пишите…

Суббота 17 сентября 1977 года, утро 
Ленинград, Измайловский проспект 
Утром, в тот небольшой промежуток времени, когда родители уже ушли на работу, а я еще был дома, извлек припрятанный в развалах журналов листочек и еще раз пробежался по списку. Швейная машинка дает вполне себе нормальную строчку. Теперь нужен материал для задуманного. И я накрутил телефонный диск.
– Квартира Сергеевых? Доброе утро, а Ваню можно?
В трубке раздалось удаляющееся пошаркивание, затем где-то вдали что-то забормотали, и вот мой торговый агент бурчит недовольное «алле».
– Гагарин, привет.
– Привет. – Голос стал напряженным. – Кто это?
– Мм… Москвич весенний, «Балканы». – Я делаю паузу, дожидаясь, пока информация продерется сквозь еще сонные Ванюшкины извилины. – Вспомнил?
– А! Ага! – Неподдельное оживление на том конце провода. Ну да, комиссию он тогда получил знатную, да еще и в ресторане откушал. – Надо что?
– Так точно, – бодро откликнулся я. – Ты сегодня на пост заступаешь? Дело есть.
– С обеда буду… Даже чуть раньше, часов с двенадцати, – с готовностью отрапортовал Ваня.
– Отлично, – обрадовался я. – Давай так… Я где-то в два – два пятнадцать к Думе подгребу, будь в пределах видимости, o’кей?
– Может, что заранее подготовить? Ты скажи, я пройдусь пока.
– Эх, Гагарин, Гагарин… – с укоризной протянул я и добавил мечтательно: – В армию бы тебя отдать. Причем в войска связи.
– Это зачем? – растерялся он.
– Да чтоб назубок выучил правила радиообмена при общении по открытым линиям.
Гагарин закашлялся, потом уточнил вдруг севшим голосом:
– Значит, правда? А я думал, врут…
– Думал он, – проворчал я. – А чувство самосохранения в тебе спит глубоким сном? Ладно, встретимся – проинструктирую. И чтоб от зубов отскакивало потом.
В назначенное время Ванюша терся у подножия Думы. При виде меня в глазах его вспыхнула неподдельная радость, и он быстро-быстро доскреб палочкой остатки крем-брюле со дна картонного стаканчика.
Я с завистью огляделся, определяя ближайшую точку продаж. Местное крем-брюле было одной из вновь приобретенных радостей жизни. Нет больше в мире такого мороженого, сделанного по ГОСТу аж сорок первого года. Нет и, увы, не будет. Хотя… А для чего здесь я?
Сначала я озадачил Гагарина поиском новых джинсов и кроссовок взамен тех, из которых я за лето вырос.
– «Ливайс» нужен, – дал я указание.
«Так, – лениво ковыряясь уже во втором стаканчике, думал я, ожидая Ваню с добычей. – Пару рулонов джинсы куплю с заднего хода. Даже знаю, у кого и где. Греческая – нормальная, разницы никто не заметит. Нитки… Нитки пойдут обувные нейлоновые, пару катушек с «Красного треугольника» у работяг куплю и проварю в луковой шелухе до цвета охры. Самое то будет. Штампы на карман джинсы еще, слава богу, не ставят. Ручной пресс для установки клепок и пуговиц найду. Чтоб в СССР да ручного пресса не найти? Решу. Оверлок и петлепробивочная машина – вот без них никак. Ну, на первых порах можно будет в Доме быта договориться об использовании. Много ли мне надо? Минут пятнадцать поработать, пока они курят. А там посмотрю, может, куплю у кого старые списанные. Решить бы еще, куда их ставить… Ну да ладно, вроде все складывается в первом приближении. Остается Ваню озадачить».
Мы зашли в «Чайку», и Ваня действительно озадачился.
– Зачем тебе эти наборы? – выпучил он глаза. – Их мореманам цеховики оптом заказывают. Тебе-то зачем?
– Денег предки мало дают, жмутся, – хмуро пояснил я. – А знаешь, сколько стоит вечером девушку выгулять на дискотеку во Дворец молодежи? Ну если не жаться, конечно? С соком манго там, бельгийскими конфетками и прочими прибамбасами? Много, причем от слова «очень». Так что пора и мне вспомнить, что труд сделал из обезьяны человека.
– И что?
– Во, посмотри рубашку. – Я распахнул куртку. – Нормуль?
Гагарин с подозрением изучил, даже пощупал.
– Ну нормуль. Хорошая. И что?
– Я сам сшил.
Ваня закашлялся:
– Врешь!
– Ха! У меня в этой области талант. Люблю и умею. Хобби такое. Так что, Ваня, будем сотрудничать дальше.
Он с большим сомнением воззрился на меня:
– В смысле буду тебе эти наборы лейблов, пуговиц и заклепок у мореманов покупать?
– Не только, Ваня, не только. Еще ты мои джинсы сбывать будешь.
– Да меня местные за самострок… Если я попытаюсь втиснуться со своим… – Он завращал глазами, не находя слов.
– Спокойствие, Ваня, только спокойствие. Не через Галёру, а дешево, через комки. За хороший процент для тебя, конечно. Я бы и сам, но у меня паспорта пока нет. Смотри, – начал делиться я своими расчетами, – я прикинул, себестоимость одной пары джинсов порядка тридцати-сорока рублей.
– Себе… что?
– Стоимость всех расходуемых материалов, – пояснил я, раздраженно закатывая глаза к потолку. – Джинсы я, когда налажусь, могу за вечер шить. Предположим, ты через комки будешь сдавать по сто пятьдесят. Как думаешь, будут уходить?
– Ну, если самострок не слишком палевый…
– Обижаешь. Ты не отличишь.
– Это вряд ли, – усмехнулся Ваня. – Его всегда видно.
– Посмотрим. – Я демонстрировал непоколебимую уверенность, и Ваню это несколько смущало.
– Если не откровенное палево, то за сто пятьдесят через комок улетит, – подвел он черту.
– Отлично. Значит, комиссия семь процентов от цены – это чирик, материал сороковник… Двадцать тебе, устроит? С каждой проданной пары?
– И что, по двадцать пять пар в месяц будешь делать? – Ваня наклонился вперед, словно цапля, высматривающая в воде рыбешку.
– Разогнался. Я тебе что, раб на галере, так пахать? Три-пять в месяц. Столько мне пока хватит. Ну, по рукам? – спросил я, уже не сомневаясь в ответе.
Оставив Ваню дожевывать обед, я расплатился и ушел.
«Лед тронулся! Лед тронулся, господа присяжные заседатели», – усмехнулся я парапету канала Грибоедова и, пройдя всего несколько шагов, остановился как громом пораженный. Между фонарными столбами поперек дороги раскачивалась на ветру растяжка, приглашающая в Театр комедии на спектакль «Разговор с Лицинием».
– О как! – пробормотал я, отойдя от изумления. – Нет, ребята, пулемет я вам не дам. А вот «Красную звезду» перечитаю.

Воскресенье 25 сентября 1977 года, день 
Ленинград, Павловский парк 
Середина сентября выдалась хотя и сухой, но зябкой и ветреной, словно хотела побыстрее намекнуть школьникам, что все, баста, каникулы закончились, пора впрягаться. Но потом природа смилостивилась, и днем парным воздухом разливалось по улицам и дворам бабье лето. С утра, если выйти чуть с запасом, можно было неторопливо идти по солнечной стороне вдоль фасадов и беззаботно щуриться, впитывая лицом ласковое тепло.
В такие моменты в теле тугой струной вибрировала радость жизни, и я физически ощущал правильность всего происходящего. Где-то далеко, в сумраке прошлого, осталось циничное будущее с людьми, которых уже ничем нельзя удивить. «Пусть, – твердил я про себя, – пусть лучше придут те, кто умеет жить щедро, отдавая так, что вопреки всем законам природы у них прибывает и не кончается. Пусть, – молил я, – пусть то жуткое будущее разойдется в потоке времени, как расходится в океане извергнутое осьминогом чернильное пятно, без следа. И кол тому будущему в могилу», – заканчивал я тихим шепотом свою утреннюю молитву.
Впрочем, было понятно, что эти теплые дни ненадолго, и сегодня мы провожали последний отблеск лета. Выехали рано и потому поспели в еще почти безлюдный парк. Искрился иней на хмурой от утреннего морозца траве, свежий осенний воздух был, как горная река на мелководье, прозрачен до невозможности, а под ногами шныряли, выпрашивая подачки, яркие белки.
Наш смех разливался по аллеям, разгоняя сонную тишь. Время летело незаметно. Набегались на опушке в «пятнашку», проверили ловкость в «вышибалу» и под конец окучили «картошку» под преувеличенно жалобное повизгивание жертв. Затем сваленные в центр импровизированного стола бутерброды подарили нам ленивую сытость. Осоловев, мы мелкими глотками прихлебывали разлитый из цветастых китайских термосов обжигающе-горячий чай, а сложенный из тоненьких березовых прутиков костерок овевал нас горьковатым дымком.
– Вот и лето прошло, – промычал я, многозначительно поглядывая на почти голый дуб.
– Мне и вправду везло, только этого мало? – уточнила Яська, привалившаяся спиной к тому же стволу, что и я.
– Угу… – Дурачась, слегка притиснул ее. Хорошо, сразу с правого бока теплее стало.
– Дурачина. – Яся легонько хлопнула меня по плечу, освобождаясь.
Я смеюсь, нехотя ее отпускаю и, запрокинув голову, смотрю в небо.
Везло мне, везло, только этого мало. Лишь теперь до меня стала доходить вся грандиозность взваленной на себя миссии. Все чаще перед мысленным взором вставал образ муравья, пыжащегося сдвинуть гору. Тогда меня охватывала паника, и я прибегал к испытанному приему: вспоминал Архимеда с его «дайте мне точку опоры» и опять искал критические моменты в состоявшейся истории, когда случайное движение порой всего одного или нескольких действующих лиц приводило к грандиозному обвалу. Да, я могу выступить корректором в таких точках, могу и выступлю. Но хватит ли этого?
Яська нетерпеливо ткнула меня в бок острым локотком:
– Ну, о чем задумался, детина?
– Да вот, – вздыхаю я, – надо бы болящую навестить. Может, зайдем после?
Яська загадочно смотрит на меня и чему-то улыбается, потом отвечает:
– Конечно.
Я киваю и опять заглядываюсь на небо. Томка вчера умудрилась свалиться с простудой, и теперь у меня есть благовидный предлог зайти в гости без приглашения. Давненько я там не был, аж с весны…
Обвел взглядом наш привал. Вроде бы никто к нам не прислушивается, только Зорька иногда бросает от соседнего дуба контрольный взгляд мне в голову. Вот ведь… То ли я был в прошлый раз менее внимателен, то ли в этот раз ее тянет ко мне сильнее.
Повернулся к Ясе и тихо вопросил в ушко:
– Ну как там? В общем, если?
– Уже лучше. – Мой некузявый вопрос не поставил Яську в тупик. Она призадумалась, а потом прыснула, что-то вспомнив, и посмотрела на меня смеющимися глазами. – Томка такая забавная сейчас бывает, ей-ей! В конце августа, бывало, как замрет с такой мечтательной улыбкой… Аж завидки брали. Иногда приходилось ее щипать, чтоб вернулась на землю.
– Очень мило, – фыркнул я раздраженно. – Ты уверена, что надо мне это рассказывать?
– Погоди, не торопись. – Яся слегка толкнула меня плечом в плечо. – Я ж сказала – раньше.
Я зарычал и попробовал встряхнуть ее за шиворот.
– Не испытывай мое терпение, женщина!
Яська жизнерадостно взвизгнула, и Зорька метнула в нее взгляд, полный ревнивой муки.
– Да ладно, ладно! – Яся неторопливо взбила растрепавшуюся челку, насмешливо стрельнула глазами в сторону Зорьки и зашептала, сладко щекоча теплым воздухом мое ухо: – А сейчас у нее порой возникает такое недоуменное выражение. Ну вроде как: «Во что это я вляпалась и как это могло со мной случиться?» Понимаешь?
Я довольно улыбнулся, потянулся и, вставая, подвел итог:
– Это хорошо. Заглянем в гости. Пойду кленовых листьев наберу.

Вечер того же дня 
Ленинград, Измайловский переулок 
Я вдавил звонок и глубоко вдохнул, пытаясь успокоить грохочущее сердце. Яся покосилась на меня с легкой улыбкой и выставила перед собой багрянец листьев. Лязгнул крюк, открылась дверь, и она шагнула в прихожку. Я выдержал короткую паузу и зашел следом. Увидев меня, мама Люба, успевшая уже потискать Ясю, подобралась.
– Ну здравствуй, Андрей. Давно не заходил. – Она многозначительно посмотрела на меня.
– Здравствуйте. Да вот все как-то… То каникулы, то… – Я замялся, подбирая слово. – То другое. Да.
– И решился зайти наконец? – прищурилась мама Люба с легкой усмешкой.
Яся скинула резиновые сапожки, пальто и вприпрыжку исчезла в глубине квартиры. Я проводил ее взглядом, принюхался к тонкому и отдаленно знакомому аромату, пытаясь вспомнить, где с ним встречался, затем махнул рукой:
– Да разберемся мы…
Мама понимающе кивнула, и я с облегчением перевел разговор с неудобной темы:
– Что у нее? Врача вызывали?
– Ангина.
– Температура высокая? – деловито поинтересовался я, вешая куртку на вешалку.
– Тридцать девять с половиной, – пожаловалась мама Люба.
– У-у-у… – обеспокоенно вырвалось из меня.
В голове молнией мелькнуло: «Как бы осложнение на почки не получить», – и мозг без задержки выкинул на язык:
– Тогда антибиотик из цефалоспоринов, аспирин, чем-нибудь десенсибилизирующим прикрыться, например, супрастином, и много-много питья. Сладкий чай с лимоном, морс кисленький – три литра в день. И строгий постельный режим не менее чем на неделю.
– Как-как? – заинтересовалась мама Люба, хватая лежащий рядом с телефоном огрызок карандаша. – Дай запишу. Це-фа… что?
– Пишите, – уверенно сказал я и продиктовал по слогам: – Це-фа-лек-син, по пятьсот миллиграммов. Берите сразу три упаковки, там по три таблетки в день идет, вам как раз на десять дней приема хватит.
Мама быстро зачирикала на листке.
И тут до меня дошло:
«Черт… Ты бы еще из пятого поколения антибиотик предложил…»
Бумажка опустилась в карман передника.
– Э-э-э… Ну… А если в аптеке не будет или без рецепта не дают, – замямлил я, примериваясь, как выбраться из ловушки, в которую сам же себя загнал, – то оксациллин или эритромицин. Да, так даже лучше будет!
– Оксациллин врач и прописала, – кивнула мама. – Минут двадцать как ушла.
«Ах так вот откуда такой знакомый аромат! – Я чуть не хлопнул себя по лбу. – Ну да, на одном, видимо, участке живем. А это мне крупно повезло, что разошлись. Вот смеху-то было б… Только тут нашей с ней клоунады не хватало».
Щеки запылали нездоровым жаром.
– В медицину пойдешь? – заинтересовалась мама Люба моими неожиданными познаниями.
Я поймал себя на том, что сверлю жадным взглядом карман ее передника, и смущенно отвел глаза.
– Не уверен… У меня в последнее время математика отлично пошла. Да что там пошла – полетела просто, – начал я закладывать фундамент будущей легенды. – Так что и на точные науки могу пойти. Но время еще есть обдумать.
– Да, до конца этого класса можно выбирать, – легко согласилась мама Люба. – Ну… Иди к болящей, только ненадолго. А потом на кухню, чаю попьем.
Я зашел в Томину комнату. Да, серьезно ее пробрало. Обметаны темными полукружьями обессиленно прикрытые глаза, на бледных губах – ломкая корочка, припухлости под углами челюстей… Присел на край кровати и положил руку на сухой пылающий лоб. Как бы не за сорок уже.
– Привет…
Тома приоткрыла глаза и послала слабую извиняющуюся улыбку.
Я заставил себя убрать руку и озабоченно спросил:
– Аспирин пила?
Она через силу кивнула и слегка поморщилась.
– Давно?
Скосила глаза на настенные часы и прошептала слабым голосом:
– С полчаса назад.
– А, хорошо… Сейчас должен будет подействовать. Молоком запивала?
Тома отрицательно качнула головой.
«Вот двоечница! – в сердцах воскликнул я про себя. – Не сказала, что аспирин надо обязательно запивать молоком. У-у-у… Встречу – накажу!»
– Голова болит?
– Да… – жалобно пискнула Томка.
– Ну, милая, – я положил пальцы ей на виски и помассировал круговыми движениями, – потерпи, скоро пройдет.
Откуда-то из-за плеча долетело приглушенное Яськино фырканье. Я проигнорировал.
Взял двумя пальцами беззащитное ушко и скатал в трубочку. Отпустил.
– Точно, мягкое, как тряпочка… Как я и подозревал.
Тома улыбнулась, легко-легко, самым краешком губ. Довернула голову на подушке, и какое-то время мы просто молча смотрели друг другу в глаза. Лицо ее постепенно приобрело умиротворенный оттенок, затем она чуть заметно поморщилась, и ее веки смежились.
Я понял:
– Ну… Выздоравливай. Мы пойдем…
Она чуть двинула головой, отпуская, и мы с Ясей на цыпочках двинулись на выход. От дверей я оглянулся: Тома тихонько улыбалась в полутемный потолок.

Глава 4

Понедельник 26 сентября 1977 года, вечер 
Ленинград, Измайловский проспект 
О том, что ровно месяц назад я тыкал кинжалом в печень человеку, вспомнилось совершенно внезапно, и меня передернуло от отвращения. Ну да, и не человек это был, а так, человечишка… И не зря тыкал, а за дело, пусть и не в этом временном потоке. Да и не то важно, за что, как другое – спасая кого и от чего… Но все равно осталось какое-то гадливое чувство. Может, оттого, что тогда в какой-то момент почувствовал удовольствие?
Я повертел в руке свой только что законченный труд – первый учебный нож. На рукоять пошел кусок толстого шершавого пластика, подобранного на свалке. Он-то, собственно, и навел меня на мысль поработать в этом направлении. Навершие и клинок вырезал из мягкой резины, прикупленной в сапожной мастерской. А через рукоять и клинок, на две трети его длины, проложил полусантиметровой толщины металлическую пластину.
Взял изделие прямым хватом и попробовал нанести пару резких проникающих ударов по воображаемому противнику. Да, еще далеко не мастер… Движения тренировать и тренировать. Но нож удался. Баланс, вес, инерция – просто идеально для тренировки. Чувствуется как реальный нож. Буду нарабатывать навык, кто знает, что и когда в хозяйстве пригодится?
Я еще немного поэкспериментировал, а затем упал на ковер и расслабился. Взгляд скользил по приглушенной полутьме потолка, следуя за разбегом мельчайших трещинок, бороздящих старую побелку. Отрешившись от всего, я искал окончательное решение одного вопроса.
До сих пор все было однозначно: зло – это зло и есть, ошибиться невозможно. Устранил – стране стало лучше. Сейчас же я впервые не знаю, к чему может привести воздействие.
«Ну хорошо, – подумал я, перекатываясь на живот. – Они уже вогнали Брежнева в барбитуратную зависимость. Неумышленно, конечно. Недооценили опасность препарата вообще и повышенную чувствительность Генерального к нембуталу в частности. Возраст, да и печень посадил в шестидесятом. Полез зачем-то на стартовый стол через несколько часов после взрыва ракеты. Что ему там делать-то было? На обугленные тела смотреть? Вечно он себе приключения на задницу находит. То в урановую шахту спустился на смену, то в облако гептила на Байконуре пошел…»
Но насчет повышенной чувствительности к барбитуратам станет ясно потом, постфактум. Пока же просто борются с бессонницей и раздражительностью, что возникает из-за сокращения курева. Прикрылись легким, как они думают, транквилизатором.
Значит, все будет идти так, как идет: ускоренное дряхление, резкое снижение работоспособности, падение критичности, нарушение координации, будет плыть разборчивость речи – классика барбитуратной зависимости.
Но что случится с историей, если его пересадить с барбитуратов на бензодиазепины? Нитрозепам-то уже есть. А сверху прикрыть ноотропами… К примеру, фенибутом, он уже разработан и даже есть в аптечке космонавтов.
Что на выходе-то получим? Лучше станет стране от сохранившего критичность и работоспособность Брежнева или хуже?
Я сладко потянулся и отправил себя на кухню. Пообедаю, и за письмо. Юрий Владимирович уже заждался весточек от Квинта – скоро четыре месяца, как ничего ему не писал. Вон афиши уже по городу расклеивают с предложением поговорить.
Ладно, попробую полечить экономику, посмотрим, что из этого выйдет. И начну профилактировать Чернобыль, а то как раз сегодня по радио услышал радостное сообщение про включение первого энергоблока в сеть. Плюс подкину кое-что из геологоразведки для поддержания реноме. Ну и дорогой Леонид Ильич…
Эх, проблема выбора в том, что он есть. Я еще немного помаялся и, мысленно махнув рукой, решил: «Ладно. Из двух зол выбираю то, которое раньше не пробовал. Значит, письмо будет из четырех блоков. Инфляция, месторождения, реактор «Бук» и Брежнев. Вы уж не обманите мое доверие, Юрий Владимирович…»

Вторник 27 сентября 1977 года, вечер 
Ленинград, Тучков переулок 
В первый раз к маме на работу я явился незваным гостем. За страшненьким фасадом с надписью «Библиотека Академии наук СССР» на фронтоне таились километры книжных и журнальных полок. Книги-то ладно, а вот журналы! Для реализации замысла мне надо залегендировать знакомство с несколькими десятками статей. Не сейчас, конечно, потом, где-то через год, когда этот вопрос встанет. А он ведь встанет…
Мало было в стране библиотек, сопоставимых по своему журнальному фонду с этой. А чего вдруг нет, всегда есть в другой библиотеке по межбиблиотечному абонементу. Мне крупно повезло, что мама работает именно здесь, а режим в советских учреждениях такого типа очень формальный.
Сначала я сослался на профориентацию. Мол, мама, что-то у меня математика подозрительно хорошо пошла, за лето всю школьную программу изучил до конца, теперь хочу понять, будет ли и дальше так же легко. Не читать же мне институтские учебники у прилавка в Доме книги?
Для первого визита сошло, а дальше я зачастил в БАН чуть ли не через день, зависая там до самого вечера. Я устроил себе рабочее место в неглубоком проходе между каталожными шкафами и шел методом сплошного чеса, просматривая подряд все номера журналов. В основном запоминал, где что лежит, дабы сослаться при случае, но кое-что с интересом читал. «Annals of mathematics», «Journal of Number Theory», «Journal of Algebra», «Topology» – я уже просмотрел эти журналы за последние тридцать-сорок лет, не отходя далеко от полок, на которых они покоились.
Сегодня я процеживал в поисках интересующих меня методов «Mathematical Programming», когда справа, из прохода, ведущего в зал, раздался глуховатый, с легким кавказским акцентом голос:
– О, а что вы тут делаете, молодой человек?
Я привстал с табуретки-лестницы и повернулся. На меня с легкой улыбкой пристально смотрел пожилой армянин.
Сделав честные глаза и выгадывая время, я ответил:
– Каталог изучаю… И журналы по математике. Вот в частности. – Я махнул рукой в сторону стопки отложенных журналов.
– А кто вас сюда пустил, молодой человек? – ласково уточнил незнакомец. – На научного работника, для которых предназначено это заведение, вы, уж извините, пока не очень походите.
Черт. Очевидно, он имеет право задавать такие вопросы.
Я быстро прикинул варианты, причем первым почему-то был «сделать ноги». Перед глазами промелькнул маршрут побега со всеми его поворотами, лестницами и переходами, и я порадовался тому, что добегу до вахтерши раньше, чем он туда докричится.
«А собственно, с чего я так напрягся? – сообразил с облегчением. – Ну не принято сейчас увольнять с работы за такое. В худшем случае маму слегка пожурят».
И я вежливо уточнил:
– А что отличает научного работника от остальных? Бумага с печатью или научный способ мышления?
– О как! – Мужчина прислонился к шкафу, готовясь к разговору. – Интересная постановка вопроса. Даже правильная. Что-то знаете о Декарте?
– О Декарте… – Я ненадолго задумался, затем огорченно развел руками: – Да он уже несколько десятилетий как не очень актуален. Декарт, Лейбниц… Им повезло, что они не дожили до Гёделя. А вот Расселу и Гилберту повезло меньше.
– Да что вы говорите?! – Сарказм щедро сочился из каждого слова незнакомца.
– Да, – грустно покивал я. – Да… Представляете, этот негодяй Гёдель обрушил все здание современной науки. Вся декартовская наука, вся эпоха Просвещения зиждилась на том, что все сущее можно доказать и познать. Все! Ну а чего доказать и познать нельзя – того, значит, и не существует. Какие титаны строили этот храм науки! Сколько столетий! А потом пришел Гёдель, вероятно, величайший логик всех времен, и выдернул из-под этого здания фундамент. Оказалось, что ничего нельзя познать полностью и непротиворечиво, и для любой системы научных знаний будут существовать парадоксы и необъяснимые явления. Храм науки еще висит в воздухе, бригады строителей продолжают растить башенки вверх, а фундамента уже нет. А самое страшное знаете что?
Как выразительны все же армянские глаза! Сначала, до того как я начал свой спич, они были снисходительно-ироничны с оттенком легкого добродушия. Эдакий взгляд пожилого и предельно сытого кота на сдуру выбежавшего из-за угла мышонка. Потом в них промелькнуло удивление, вызванное не содержанием моей речи, нет, лишь ее связностью, способностью нанизывать слово на слово. А затем, когда он вслушался в смысл, это легкое удивление сменилось недоверием и под конец – опаской.
Я выдержал паузу, и незнакомец, кривовато улыбнувшись, переспросил:
– Ну и что? Не томите.
– А вот. – Я повернулся и ткнул пальцем в один из журналов: – Десять лет назад доказали… Как бы это объяснить… Смотрите, есть истина нашего мира. Ну то, как на самом деле он устроен. Эта истина состоит из бесконечного числа истинных утверждений. Гёдель доказал, что они делятся на доказуемые и недоказуемые. А намедни выяснилось, что класс недоказуемых утверждений бесконечен. Вдумайтесь в это! Мы не только никогда не будем знать о мире все, но мы даже не будем знать, какую часть истины мы познали, а сколько нам осталось неведомо, поскольку от нас сокрыта бесконечность истинных, но недоказуемых утверждений! Здорово, правда? И этот барьер принципиально непробиваем, вне зависимости от степени нашего развития и усилий, бросаемых на познание мира.
– А вы уверены, – мужчина пошевелил в воздухе пальцами-сосисками, – что правильно поняли написанное?
– Увы, – кивнул я, – уверен. Хотите, подберу статьи из журналов?
– Да, – очнулся мой собеседник. – Кстати, возвращаясь к моему первому вопросу…
– Ой, Давид Вартанович! – Из-за угла весьма кстати вывернула мама. – Здравствуйте.
– А, Ирочка, здравствуй. Не знаешь, чей это молодой человек и что он тут у тебя делает?
– Это мой… – мама зарозовелась и молитвенно сложила руки, – Андрюша, он пришел меня проведать. Попросился журналы по математике посмотреть. Он ею интересуется.
– Кхе… – Давид Вартанович шагнул вперед, к раскрытому журналу, и наклонился, пытаясь вчитаться в густо испещренный символами текст. Хватило его ненадолго, от силы на абзац. – Вроде и английским свободно владею, – чуть смущенно признался он, – а ни одной фразы не понимаю.
Директор БАНа выпрямился и устремил на меня оценивающий взгляд, что-то про себя решая. Я замер не дыша. Если меня исторгнут из этого рая, будет очень нездорово. Альтернативы нет.
– Хорошо, Андрей. Пойдемте.
Он развернулся и решительно зашагал по залу. Я пристроился рядом.
– Странно, – заговорил Давид Вартанович, чуть придя в себя, – я ничего такого не слышал. Нет, я, конечно, не математик. Я всю жизнь с хлопчатником работал, – доверительно сообщил он, – но у меня был учитель, да. Вавилов, слышали о таком?
– Э-э-э… Раз хлопчатник, значит, Николай Иванович?
Давид Вартанович с одобрением посмотрел на меня:
– Молодец. Да, он. Быть его учеником – это, знаете ли, накладывает, да. Я стараюсь быть в курсе науки вообще, смотреть широко. Но такого не слышал, нет.
– Понимаете, это как в доме повешенного не принято говорить о веревке, так же и в храме современной науки не любят вспоминать о Гёделе. Его теорема о неполноте ничуть не сложнее для популяризации, чем теория относительности Эйнштейна, но популярности не наступило. Может быть, потому, что люди все еще хотят надеяться, что кто-то наконец скажет им всю настоящую правду – сиречь истину? А нет ее больше. Светлая ей память, она была так красива и так страшна, но поиск ее был так велик.
– Может, какая-нибудь ошибка? – с надеждой спросил мой спутник.
Мы остановились на широкой лестничной площадке у огромного, метров пять в высоту, окна. Директор БАНа тяжело переводил дух, пытаясь справиться с одышкой.
– Да вряд ли. Уже почти пятьдесят лет минуло. Два поколения математиков перепроверяло. Это ж не синхрофазотрон, тут только лист бумаги да карандаш надо. Кстати, ситуация с этим кризисом очень на физику похожа. Ну помните, все эти настроения конца прошлого века, что все уже открыто и известно, осталось по углам немного разгрести? А из тех углов как повалили то квантовая физика с ее принципом неопределенности, то теория относительности Эйнштейна? Вот и в математике так же было тогда. Уже все, финишная прямая, почти полная ясность в основах. Вот-вот, и будет создана самоочевидная аксиоматика, из которой на основе однозначной логики станет расти весь куст человеческого познания. Рассел как раз написал фундаментальный трактат «Принципы математики», чтобы, значит, навести полный и окончательный порядок в этой науке. Так, чуть-чуть небольшие неясности остались, кое-где подрихтовать – и все. Первым из великих, кстати, Гилберт заподозрил недоброе. Ну право, это ж не зер гут, когда из парадоксов, обнаруженных в теории множеств, без всякой логической ошибки можно вывести, что один равняется двум! Риманы еще всякие хулиганят, попрекают недоказанностью пятого постулата Евклида. Непорядок. И Гилберт в ответ составил целую программу исследований для будущих поколений. Если бы ее выполнили, то, в частности, доказали бы, что полнота мира принципиально познаваема. А Гёдель взял и доказал обратное! И этим закрыл век Просвещения. Все. Мы никогда не познаем весь мир.
– Это… Это сильное утверждение. – Давид Вартанович со значением поднял толстый палец. – Как бы это вам, Андрей, сказать… Не надо его говорить здесь громко, да.
Я улыбнулся:
– Понимаю. Эта непознаваемая область – бальзам для теологии и мистицизма. А уж если вспомнить другие подвиги Гёделя… Он же работал бок о бок с Эйнштейном, на одной кафедре в Принстоне, был одним из немногих, кто почти сразу полностью разобрался в теории относительности. Так вот он, разобравшись, доказал, что в рамках этих уравнений можно построить космологическую модель с замкнутым течением времени, где удаленное прошлое и удаленное будущее совпадают… Фактически он показал принципиальную возможность путешествия во времени, и пока это никто не опроверг. Просто отодвинули в сторону и забыли. А как вам его слова о том, что время является величайшей иллюзией? Что когда-то оно перестанет существовать и наступит иная форма бытия, которую можно назвать вечностью?
– Да… Хорошо сказано. О! – Давид Вартанович звучно хлопнул себя по лбу. – Хех… Молодой человек! Ну вы меня и запугали своим Гёделем. Сразу и не сообразил! Ленин ведь говорил о непознаваемости материи. Как там… «Процесс человеческого познания бесконечен, как бесконечна вечно развивающаяся материя, поэтому человек не может выразить объективную истину сразу, целиком, абсолютно». Вот! Уф… – Он победно взглянул на меня, а потом измерил взглядом оставшийся нам высокий пролет и решительно двинулся на приступ. – Ладно, пойдем, Андрей.
Наш путь закончился в огромном длинном зале. Высоченный, на два этажа, потолок. Вдоль стен, упираясь в идущую по кругу резную ограду внутреннего балкона, пристроились ярусы старинных книжных шкафов. Ряды столь же много повидавших столов поперек зала взывали к солидности своими обтянутыми черной кожей столешницами. Неяркий свет приплюснутых светильников пробивался сквозь матированное зеленоватое стекло на раскрытые книги недетских форматов. Читальный зал, сердце библиотеки, был заполнен примерно наполовину.
– Алина! – Директор БАНа подошел к женщине-регистратору. – Оформите молодому человеку читательский билет. Бессрочный.
Он повернулся ко мне:
– Давайте, Андрей, дерзайте. Мой учитель часто повторял: «Батенька, жизнь слишком коротка, нужно спешить». Так что вы все делаете правильно. Удачи вам, терпения и характера. – Давид Вартанович посмотрел куда-то сквозь меня и со вкусом сказал: – Вечность… Эх, что вы, молодежь, можете в этом понимать…
Я провожал уходящего старика взглядом и думал, что зря, ох зря я только что качнул информационный пакет про профессора Тер-Аванесяна. Вот зачем, зачем мне было знать, что через полтора года его сердце не выдержит?
Повернулся к женщине и, через силу улыбнувшись, представился:
– Соколов. Андрей Соколов.

Понедельник 3 октября 1977 года, день 
Москва, площадь Дзержинского 
– Нет, ничего нового. – Напоминающий добродушного бегемотика криминалист огорченно покачал головой. – Чернила и бумага стандартные, почерк тот же. По микромаркировке – конверт куплен в центре города, в Дзержинском районе. Микромаркировка тетрадных листов дала тот же результат. Пыльцы нет, так и не сезон. Перхоти заметно меньше, так опять же – тепло еще, шапки не носим… В общем, дополнительных зацепок не появилось.
Жора огорченно вздохнул, поднимаясь со стула:
– Жаль, Лазарь Соломонович, очень жаль… Ну что ж, будем цедить сетями воду дальше, до посинения, пока не зацепим.
Бегемотик погрыз дужку очков и, чуть поколебавшись, добавил:
– Мысль у меня тут, Жора, появилась. Если операция важная и долгосрочная и вы ожидаете появления новых писем, то можно попробовать нестандартный вариант…
Минцев скользнул на стул обратно и с укоризной заметил:
– Как вы могли, Лазарь Соломонович, даже на минуту представить себе, что я могу заниматься не важной работой? Шо я, поц какой? – И, посерьезнев, уточнил: – Очень важная, очень, поверьте. И, полагаю, письма еще будут.
– Тогда смотрите, Жора… По конвертам, как мы поняли, в данном случае точно район не определить, ни по микромаркировке, ни по местам вбрасывания. Но и покупают их часто на ходу, в случайном месте. А вот баночку чернил, заметьте, обычно берут недалеко от дома, правильно? Вот вспомните, где вы обычно покупаете чернила?
– Хм… – Жора наморщил лоб, припоминая. – А ведь верно, я всегда в канцелярке возле дома беру.
– Вот! – Палец-сарделька возделся к небу. – А почему?
Минцев задумался, потом неуверенно предположил:
– Э-э-э… Чтобы уменьшить вероятность того, что чернила случайно разольются в портфеле?
– В точку! Именно! Флакончик не герметичен, и если потрясти, то пара капель может вытечь при неплотно закрытой крышке. А это неприятно. И заметьте, молодой человек, впрок чернила обычно не запасают. Сколько вы берете за раз? Один флакон? Два?
– Один, Лазарь Соломонович, один, – кивнул Жора.
– Вот! Почерк там высоковыработанный, а это значит, что пишет человек регулярно и в немалых объемах. Так что скорее всего за квартал флакон уходит. – Криминалист победно поглядел на Минцева поверх очков и выложил: – Я тут вспомнил байку – мой учитель рассказывал. Якобы в тридцать четвертом году на семнадцатом съезде партии каждому делегату в чернильницу на его месте были налиты чернила с индивидуальным составом присадок. А после голосования по результатам экспертизы бюллетеней выявили тех, кто проголосовал против Сталина. Смотрите, Жора, а что, если попробовать сделать такие специальные партии чернил для Ленинграда и, заменив ими обычные, реализовывать в привязке к строго определенным кустам продаж, а?
Минцев, просекший идею в зародыше, восхищенно цокнул языком:
– Конгениально, Лазарь Соломонович! Определенно – конгениально! А над составом наш отдел технического обеспечения поколдует, им такое задание на один зуб.
– Да. И вот что еще важно при такой методике – подтверждение. Смотрите, как только появится первое письмо с мечеными чернилами, надо сразу заменить все партии на новые, с ранее не использовавшимися вариантами рецептур. И если потом придет письмо, написанное уже одним из этих новых вариантов, а купят его все в том же кусте торговли, то можно считать, что мы нашли район проживания или работы интересанта.
– Золотой вы наш! Да, Лазарь Соломонович! – соловьем разлился Жора. – Все, с меня кус сала, того, помните, что на майские у вас хорошо пошло?
– Молодой человек, – огорченно всплеснул руками бегемотик. – Какое сало? Да что вы такое говорите!
– Ах да, да… – Жора дурашливо постучал себя по лбу. – Совсем же ж забыл! Да, точно, вы ж тогда назвали его белой рыбой! Такая отваренная моей бабушкой в луковой шелухе и фаршированная чесночком, угу. Из морозилки. Мы ее еще такими тоненькими стружечками резали и на черный хлеб. И под водочку…
– Вот ты где! – Ворвавшийся в комнату распаренный майор-сослуживец прервал подтрунивание. – Руки в ноги и бегом! От Ю Вэ три раза уже тебе звонили. Давай дуй в первый двор, куда-то едешь.
Минцев подхватился, торопливо кивнул Лазарю Соломоновичу и перешел на бег.

Андропов появился во внутреннем дворике буквально через две минуты после зарозовевшегося Жоры и, махнув рукой на приветствие, торопливо полез в салон:
– Садись, опаздываем на рандеву с Дмитрием Федоровичем. Он нас через двадцать минут на Минском шоссе ждет. Обещал экскурсию.
Машина выскочила из распахнувшихся ворот и понеслась в сторону Арбата. Сразу за кольцевой, у тихой деревянной Немчиновки, на обочине Минского шоссе их поджидали три черные «Волги». Увеличившийся вдвое кортеж понесся дальше.
Ехали недолго. У Голицыно свернули направо, проехали через пару КПП и высадились у новенького и совершенно непритязательного трехэтажного строения, похожего скорее на районную больницу, чем на секретный объект Министерства обороны.
Встречали два генерала, один из которых был знаком по фотографиям всей стране.
– Товарищ Маршал Советского Союза! – пророкотал, вскидывая руку к выгнутой до эпатажного состояния фуражке, моложавый генерал-лейтенант.
Дмитрий Федорович Устинов шагнул навстречу и протянул руку:
– Добрый день, Николай Федорович. И вам добрый день, Герман Степанович.
Повернулся к стоящему чуть позади Андропову и представил подчиненных:
– Начальник Центра командно-измерительных комплексов искусственных спутников Земли и космических объектов генерал-лейтенант Шлыков Николай Федорович. Ну а Герман Степанович, – он указал на Титова, – зам по управлению космическими аппаратами военного назначения.
Андропов представил Жору, придав ему тем самым статус не просто сопровождающего, а полноправного участника встречи:
– Георгий Минцев. Товарищ подполковник разрабатывает планы применения сил и средств Управления диверсионной разведки на особый период… И осуществляет оперативное руководство еще одной специальной группой. Как раз по этой линии, Дмитрий Федорович, добыли, в частности, информацию по вашему камчатскому кабелю. Ну и сегодняшняя тема тоже от него.
Устинов помрачнел:
– Я бы, конечно, заложил там донные мины. Пускай бы, к чертовой матери, полетали, когда сунутся снимать записи. Слухачи…
– Да ладно. – Андропов примиряюще махнул рукой. – Мы им через этот канал теперь столько дезы накачаем. У меня служба активных операций с красными глазами ходит, работают без выходных. А поставите вы те мины… Ну станет у США на одну подводную лодку на Гавайях меньше – сильно тебе полегчает?
– Да согласился я с тобой, Юрий Владимирович, согласился. – Устинов покатал желваки и продолжил: – Ладно… Вот, – обвел он рукой, – объект четыреста тринадцать: наш космос, наши глаза и уши. Пойдемте похвастаюсь, такое мало кто видел.
В большом зале на втором этаже Устинов повернулся к Титову:
– Герман Степанович, покажите нам «Легенду» в работе.
Титов, космонавт-два, уверенно прошел к пульту и, сев в кресло, пощелкал тумблерами. Засветился большой кинескоп, прорисовалась, набирая резкость, какая-то картинка. Затем она, повинуясь воле оператора, поплыла вверх-вправо.
– Так… – сказал Титов. – Смотрите, товарищи, сейчас спутник над Восточной Атлантикой. Вот это, – постучал карандашом по небольшому пятнышку на экране, – Мадейра. А в правом верхнем углу мы видим Гибралтар. Сейчас наведу на него и дам приближение.
Картинка дернулась и начала наплывать.
– Вот тут Херес и Малага, – со вкусом выговорил Титов. – Танжер на южном берегу пролива…
Прорисовалась береговая линия, проступили детали рельефа. Последними проявились светлые черточки на поверхности моря.
– Корабли, идущие сейчас через пролив. И кильватерные следы за ними, – с отчетливой гордостью пояснил Устинов. – В темпе реального времени!
Минцев навис над плечом легендарного человека и, затаив дыхание, вглядывался в медленно уплывающую вправо картину.
Он! Видит! Землю из космоса! Вместе с Титовым!
Нет, у него в жизни было много упоительных мгновений. Первый прыжок и первая женщина, первая успешная операция по реальному противнику… Но эта плывущая по экрану планета перебила все. В носу неожиданно засвербело, и он подался назад, в тень Андропова, пока никто не заметил подозрительного блеска глаз у боевого офицера.
– Вот здесь, в «Легенде», этот реактор «Бук» и работает, – подвел итог просмотру Устинов. – В полностью развернутом состоянии, когда на орбите работает вся группировка из семи спутников, она обеспечивает беспропускную разведку Мирового океана. А в перспективе нескольких лет – не только разведку, но и целеуказание в интересах нашего флота. Сейчас у Челомея доведут до ума сверхзвуковые противокорабельные ракеты, поставим их на подводные лодки новой серии, и тогда у нас появится возможность уничтожать крупные авианосные группировки противника. Двадцать лодок-носителей, по двадцать четыре «Гранита» на каждой… – Он резко рубанул рукой, и лицо его стало жестким, потеряв даже намек на улыбку. – По команде за первые же сутки снесем все флоты США к чертовой матери, и следа не останется.
– Еще двадцать лодок? – Андропов болезненно поморщился. – Ох, Дмитрий Федорович, без штанов страну оставите.
– На обороне не экономят, сам знаешь. Сожрут сразу, только дай слабину. – Устинов чуть помолчал, потом добавил: – Давай рассказывай, чем тебя наши реакторы заинтересовали.
– Погоди, я еще не все понял. А зачем их вообще на спутник ставим?
Устинов кивнул Титову, мол, отвечай. Тот встал с кресла и пояснил:
– На трех спутниках из семи стоят активные локаторы бокового обзора. Для них требуется высокая мощность, порядка трех киловатт. А орбита у них низкая, если ставить солнечные батареи, то возникает парусность, приводящая к заметному сокращению срока службы спутника.
– Так… – Юрий Владимирович качнулся с пятки на носок и обратно. – Подхожу к интересующему меня вопросу: как решаются вопросы радиационной безопасности?
– После исчерпания ресурса или в случае какой-либо аварии производится расстыковка спутника на два фрагмента, один из которых – реактор. У этого фрагмента есть своя твердотопливная двигательная установка, которая уводит реактор на высокую орбиту захоронения со сроком жизни свыше двухсот пятидесяти лет. По расчетам, он должен за это время полностью высветиться. Кстати, за десять запусков таких аппаратов у нас случилась одна авария, на «Космосе-367», в семидесятом году. Через два часа после запуска реактора произошел заброс температуры первого контура выше предельной, что вызвало расплавление активной зоны. Система активной безопасности сработала штатно: спутник расцепился, сработала двигательная установка, которая выведена на расчетную орбиту захоронения, где и плавится себе дальше, теплоотведения-то в вакууме нет… Разбирались потом – сборщик косорукий свернул голову контрольной термопаре.
– Ясно. – Андропов кивнул и подобрался. – А что будет, если вывод реактора на орбиту захоронения не реализуется?
– Тут два принципиальных варианта, – начал пояснять Титов. – Авария на этапе вывода на орбиту – первый. В семьдесят третьем так и случилось, двигатель доразгона не сработал, и аппарат упал в Тихий океан. Но поскольку реактор был еще холодный, ничего страшного не произошло – бульк, и все. А на случай второго варианта, когда с орбиты будет сходить горячий реактор, предусмотрена пассивная защита. Установка состоит из нескольких сегментов, стянутых стальной лентой. Предполагается, что при попадании спутника в плотные слои атмосферы эта лента должна быстро перегореть, отражатель – развалиться на части, а активная зона – сгореть в верхних слоях атмосферы, превратившись в мелкодисперсную пыль, которая будет выпадать на Землю годами, разносясь движениями воздушных масс по очень большой площади.
– Испытания не проводились?
– Нет. Дорого и вероятность аварии такого типа крайне низка.
Андропов молча смотрел сквозь экран монитора с плывущими контурами Европы и обдумывал услышанное. У него не было ни грана сомнения в том, что эта крайне низкая вероятность весьма скоро реализуется, иначе зачем бы «Сенатор» обратил на это его внимание? Осталось понять, чем это может грозить и можно ли это как-то предотвратить.
– Юрий Владимирович? – Устинов похлопал его по локтю.
– А? А, да… – Андропов встряхнул головой. – Мы получили предупреждение из достоверного источника… Очень достоверного, товарищи… Система пассивной безопасности «Бука» в случае аварии такого рода не обеспечит надежное распыление активной зоны в верхних слоях атмосферы. Нам рекомендуют… – Андропов достал из внутреннего кармана листок и прочел: – «Принудительное выбрасывание тепловыделяющих элементов газовым исполнительным механизмом».
– Слушай, – Устинов многозначительно взглянул на Андропова, – но чтобы такое советовать, надо, во-первых, знать даже не схему нашего реактора, а все в деталях. Во-вторых, иметь значительный опыт конструкторских работ по реакторам. И в-третьих, иметь некий опыт спуска аппаратов в атмосферу. И кто это такой шустрый? Нет, кто – понятно, как говорится, тут только я да мы с тобой. Но с чего это вдруг они стали нам подсказывать?
Юрий Владимирович улыбнулся, словно извиняясь, и развел руками:
– Что называется, без комментариев. Но, Дмитрий Федорович, я очень, очень прошу отнестись к этой рекомендации крайне ответственно. Источник серьезней некуда, поверьте мне.
Устинов слегка пожал плечами и повернулся к Титову:
– Герман, сколько до следующего запуска?
– Полгода. Только что крайний был, «Космос-954», восемнадцатого сентября.
– Ну хорошо. – Устинов коротко кивнул. – Обещаю, задачу конструкторам поставлю. Но надо будет сначала оценить объем. Может быть, для этого всю компоновку менять придется. А там изделие очень непростое. В восемьсот килограммов реактор смогли уложить. Тебя только этот вопрос интересовал?
– Да. – Андропов твердо посмотрел на коллегу по Политбюро. – Интересовал и очень беспокоил.
– Ну, считай, что ты скинул свое беспокойство мне. Разберемся. Пообедаем?
Они шли в столовую, перебрасывались малозначащими фразами, а в голове у Андропова который день настойчиво вертелись одни и те же вопросы: «Почему «Сенатор» шлет такие материалы именно мне? Ладно, первые письма были по профилю Комитета. Ну, почти все… Но сейчас? С какого бока надо писать об этой инфляции председателю КГБ? О месторождениях ниобия и алмазов? Об атомном реакторе спутника? Да даже по таблеткам Леонида Ильича можно было бы найти иного адресата. Понятно, что стране прокладывают путь в будущее, дают точку опоры. Но почему это делают именно через меня? Ведь я не первый и даже не третий в иерархии. От силы пятый-шестой. Что же такое «Сенатор» видит в будущем именно обо мне?»
Юрию Владимировичу страстно хотелось узнать ответ на этот вопрос. И побыстрее.

Среда 5 октября 1977 года, утро 
Ленинград, Измайловский переулок 
– Ну ты как? – сразу от двери обеспокоенно уточнил я и завертел головой в поисках стула.
Тома сдвинула под одеялом ноги правее и кивнула, мол, садись на тахту. Я обрадовался – так даже лучше.
– Уже легче… – Она поддернула одеяло повыше и опустила руки поверх. Тонкие пальцы сразу начали суетливо теребить ткань. Тома взглянула на них с укоризной и сцепила кисти в замок. – Глотать уже почти не больно, но температура по вечерам еще есть. И голова иногда болит.
Она полусидела, откинувшись на две подложенные под спину подушки, а тепло рыжевато-каштановых волос не давало забыть о разгулявшемся за окном листопаде. Мой взгляд невольно заскользил ниже, от прядей к ровному носику с горсткой неярких веснушек. Потом дальше, к живущей своей жизнью ямочке на щеке, и по стройной шее, к чуть выглядывающей из-под одеяла тонкой ночнушке. В ее вырезе началом легкого изгиба проступали две тонкие косточки, а в беззащитной впадинке между ними билась, гипнотизируя меня, торопливая жилка.
Я с трудом отмер и, стесняясь охватившей меня нежности, перевел взгляд левей, на дальний угол пододеяльника. Там, отброшенная, лежала книга с узнаваемой обложкой: «Антимиры». Рядом, вытянувшись во всю длину, разметался знакомый котярий. Он даже не потрудился приоткрыть глаза, настаивая на том, что-де, спит, но самый кончик пушистого хвоста нервно подергивался.
– Забавное соседство, – улыбнулся я, лихорадочно ища тему для непринужденной беседы.
Тома посмотрела туда же и непонимающе вздернула бровь.
– Ну… Мой кот, как радиоприемник… – продекламировал я.
– А! – посмеялась девушка. – Точно. А я и не заметила совпадения.
Кот прянул ушами и, приподняв голову, недовольно осмотрел нас.
– Точно, и глаза зеленые, – хихикнула Тома и слегка подергала его за заднюю лапу. – Что, Васька, ловишь мир? О тебе писали?
Тот недовольно выдернул лапу, с предельно брезгливым выражением морды оглядел ее и начал демонстративно вылизывать.
Я придвинулся к Томе и изучающе пригляделся. Склеры были чуть покрасневшими, кожа – бледнее, чем обычно, но по углам челюстей уже не выпирали лимфоузлы, а из-под глаз почти ушли темные круги. Губы, избавившись от сухих корочек, опять стали милыми и желанными. Тонкие такие, подвижные, с естественным четким контуром… Вот они мягко изогнулись, а по краям на щеках загуляли две небольшие ямочки. Потом кончики губ поползли дальше, и улыбка приобрела ехидный оттенок…
– Хм… – одернул я себя смущенно. Выпрямился и хрипловато продолжил: – Да… Плохо. Пустовато без тебя в школе.
Над переносицей у Томы коротко обозначилась сосредоточенно-вертикальная складочка, взгляд соскользнул с меня на обои за моей спиной. Улыбка на миг истаяла, но тут же вернулась.
– Скоро уже, – успокоила Тома. – Доктор сказала, дней десять еще.
– И пойдем в мороженицу? – Легкая хрипотца еще слышалась в моем голосе, но волнение улеглось, и я смог посмотреть Томе прямо в глаза.
Там мелькнуло что-то непонятное – она о чем-то задумалась, и это были явно не мысли о кафе. Взгляд ее на миг стал из тех, какие скульптор бросает на мраморную глыбу, в уме прикидывая, что таится в ее глубинах. Затем она отмерла, суетливо заправила за ухо некстати выбившийся локон и вдруг залилась краской. У рыжих девиц это происходит легко и сразу, вот и Тома вспыхнула вся, от кончиков ушей и лба до ворота ночнушки.
– Что? – От неожиданности я подался вперед.
– Ох… – прошептала она почти беззвучно, прижав ладони к пылающим щекам. Взгляд горестно заметался по одеялу, потом остановился, уткнувшись в одну точку. – Дюш… Как мне стыдно… Как никогда…
Тома подтянула коленки и, уронив голову, обхватила их руками. Теперь я видел только ее макушку и поникшие плечи.
Лет десять-пятнадцать назад, там, в циничном будущем, я в первую очередь подумал бы о том, а не ведется ли сейчас со мной расчетливая игра; холодно анализировал бы, сколько в этой сцене от искусства кокетства и тонкого умения манипулировать мужчинами; взвешивал бы плюсы и минусы в открывающихся возможностях.
Год-два назад я бы испугался за целостность кокона, которым кропотливо оплел свой затхлый мирок.
Сейчас же сердце дерзко, по-мальчишески кричало: «Хочу любить!» – и мне нечего было противопоставить этому горячему зову, рвущемуся из самой глубины души. Поэтому я просто ткнулся в темечко губами и, глубоко вдохнув запах волос, замер. В ушах будто зашумело море.
Мы молчали, и мне было хорошо и покойно.
Потом я двинулся и взял ее покорную кисть. Пальцы оказались холодными, и мне пришлось припрятать их между ладошками.
– Понимаешь, – начал я осторожно подбирать слова, – что сделано, того уже не исправить. И пусть…
– И как дальше жить? – бесцветно спросила Тома, все так же упорно глядя вниз.
Я замер, вспоминая.
«Ты самая красивая», – неискренне шепчу в ухо, а пальцы уже торопливо теребят пуговичку на блузке.
«Я обязательно позвоню», – киваю в закрывающиеся двери ободранного икаруса и, чуть выждав, метко забрасываю скатанную бумажку с номером телефона в оплеванную урну.
«Дети спят уже? – И, деловито отводя глаза на вешалку: – Мне срочняк подкинули, жрать хочу – не могу…»
– Как жить… – растерянным эхом повторил я, а потом решительно выдохнул: – Да просто жить! Жить, Томка! Это ж так здорово! Только давай договоримся не петлять по дороге, и вот тогда жизнь будет нам в радость.
Она слушала, водя тонким пальцем по одеялу, а потом подняла на меня поблескивающие влагой глаза:
– Ты… А ты сможешь простить?
На скуле нарисовалась влажная дорожка. Я мягко провел пальцем, стирая, и, улыбнувшись, кивнул:
– Да, прощаю. – Помедлил и добавил: – Не с легкостью, но с радостью. Правда.
Она с облегчением выдохнула, потом чуть слышно шмыгнула носом и попросила с едва заметной укоризной:
– И не торопи меня. Мне ведь непросто.
Я развел руками:
– Извини… Мне нравится слышать твой голос и радостно видеть тебя. Тебя это не обижает?
– Нет, – довольно мотнула Тома головой и улыбнулась с некоторой иронией. – Слушай на здоровье. И… мне с тобой тоже очень хорошо.

Четверг 6 октября 1977 года, утро 
Ленинград, улица Чернышевского 
– Za ushko da na solnyshko… – Фред медитативно покачивался с пяток на носки и обратно у приколотого к стене изображения уха формата А4.
– Da, da, Kemska volost, – отозвался развалившийся в кресле Джордж.
– А кто будет солнышком? – невинно вопросил Карл, отвернувшись от окна.
– Явно не мы, да? – Фривольный тон Джорджа намекал на какую-то непонятную Синти игру слов.
– А жаль, отчетливо жаль…
– О чем эти клоуны базарят, Фред? – Синти за последние недели вполне освоилась в компании «архивариусов», которые сошли ей за подружек.
Фред подробно разъяснил, не поскупившись на сочные детали. Синти немедленно налилась гневом.
Нет, вопрос секса для нее стоял остро, с этим не поспоришь. В консульстве никого, соседи по дипломатическому корпусу тоже не вдохновляют: женатые стариканы и зеленая молодежь. В последнее время она даже на некоторых примелькавшихся парней из «наружки» начала посматривать с интересом. Понятно, что ничего не случится, но отчего ж не помечтать-то?
Пригасив гнев, Синти внимательно посмотрела на мужчин сквозь приопущенные веки. У, гады, опять разыгрывают… Ну и слава богу, секс с ребенком ее не привлекает даже сейчас.
– Кстати, – объявила она, – я тут подумала…
Фред лениво приподнял руку, прерывая:
– Синти, золотце, ты вчера ничего необычного не ела?
Девушка непонимающе моргнула, припоминая вчерашнюю диету. Со стороны шефа полетело премерзкое хихиканье.
Гады, однозначно гады. Ну ничего, хорошо смеется кто? Вот именно…
– Итак, я подумала, – с нажимом продолжила Синти. – Возьмем за исходный пункт связку из осведомленного отца и сына-связника. Мотив – желание уйти за кордон. О’кей, принимается, разумная версия, не хуже других. Тогда я постулирую, что сын должен учиться в специализированной английской школе.
В комнате стало тихо. С лиц мужчин сползло дурашливое выражение.
– Смотрите, – продолжила Синти с энтузиазмом. – Отец – информированный секретоноситель. Значит, входит в местную элиту. Он хочет лучшей жизни на Западе для себя и своего сына. Значит, он будет его к этой жизни готовить. В частности, предоставив наилучшую возможность для изучения языка.
– Хо-хо, – сказал Фред и с силой растер лицо. Его покрасневшие глаза теперь смотрели серьезно. – Дальше.
– Я узнала, в городе всего двадцать две специализированные школы с углубленным изучением английского. Если брать два последних класса, это порядка тысячи мальчиков. В общем… – Синти поколебалась, но продолжила: – За неимением других идей можно отработать эту. Шансы неплохи.
– Шансы неплохи, шансы неплохи, – возбужденно забормотал Фред, почти бегом нарезая круги по кабинету. – Но как туда попасть?
Синти торжествующе улыбнулась:
– А давайте замутим обмен специалистами? В рамках разрядки международной напряженности и налаживания взаимопонимания между народами? Мы им три десятка русистов на практику месяца на три, изучать преподавание литературы в старших классах. Типа у нас растет интерес к этим предметам, мы аж все в восхищении от всего русского. Они на это клюнут. Зная Советы, они наших практикантов как носителей языка сами засунут в английские школы. Ну а дальше дело техники.
– Так. – Фред помолчал, раздумывая, а потом хлопнул в ладоши: – Супер. Умница. Карл?
– Да, – отозвался тот, глядя на расплывающееся колечко дыма. – Хорошо. Действительно хорошо. Я в Москву.
– Мы в Москву, – набычился Фред.
– Ладно, – не стал спорить Карл. – Мы.

Четверг 6 октября 1977 года, день 
Ленинград, Измайловский переулок 
Мы встретились внезапно. Я опять навестил Тому и лично убедился, что больная твердо встала на путь выздоровления. Она явно обрадовалась моему появлению и почти час радостно прощебетала, прежде чем я начал замечать у нее признаки усталости. Теперь я, мечтательно улыбаясь, неторопливо спускался по лестнице.
Обстановка навевала определенные мысли. Именно такие лестницы достойны называться парадными. Высокое окно, выглядывающее на белоснежную колоннаду собора и бывшие казармы Измайловского полка, давало достаточно света, чтобы в полутьме не терялись ни вязь лепнины на стенах, ни дореволюционный кафель шашечками на площадке между этажами, ни отполированное за десятилетия руками жильцов дерево перил.
Да, из таких парадных должны выходить только дамы ну просто не знаю в чем.
Хотя почему не знаю? На ней – приталенное драповое манто до пола и черная фетровая шляпка с кокетливым бантом из гипюра. И перья страуса склоненные… А рядом бравый офицер с лихо подкрученными усами. Гвардейскую выправку подчеркивает мундир из благородной темно-зеленой ткани с белой выпушкой по швам. Тускло поблескивают золотые эполеты, и бликует с черной барашковой шапки серебристая Андреевская звезда размером с небольшое блюдце.
Я невольно подтянулся, мысленно примеривая измайловский мундир на себя.
И тут меня дернули за рукав. Медленно, не выходя из роли, я повернулся и пару секунд приглядывался.
– Вот и верь ему после этого! – раздосадованно всплеснула она руками. – На пустой лестнице! Прошел мимо и не заметил! А потом и не сразу узнал! – Теперь правая рука грозно уперлась в бок. – А ведь какие песни пел, какие комплименты говорил! Феей своих снов называл! И ведь чуть не поверила!
Я покраснел. Немного, самую малость.
– Позвольте, сударыня, – вальяжно начал, двинув подбородок вперед. – Понимаю, нет ничего удивительного в том, что меня вы знаете. Но вы мне не были представлены.
Ее глаза весело блеснули, и она моментально включилась в игру.
– Софья Ивановна мы, – жеманно протянула моя участковая и попыталась изобразить книксен.
Я снисходительно покачал головой:
– А ведь я волновался за вас, любезная Софья Ивановна. Переживал. Вы такая шебутная. – И уточнил светским тоном: – Приводов в милицию больше не было?
Она аж задохнулась от возмущения:
– Да я только один раз… И то случайно! – Осеклась, прищурившись: – А откуда ты знаешь?
– Так догадаться-то, сударыня, было не сложно, – словно извиняясь, развел я руками. – Достаточно с вами переговорить.
– Наглый мальчишка! – притопнула она сапожком.
Я победно ухмыльнулся:
– Так-с, полагаю, что врачебный долг неотложно зовет вас в пятнадцатую квартиру? Ну-с, тогда не смею больше вас задерживать, любезная Софья Ивановна.
Четко выверенный наклон головы, звонкий щелчок каблуками, чтобы эхо загуляло по подъезду… Эх, вот щелчок-то у меня и не получился!
Софья зловредно заулыбалась, и на румяных с морозца щечках прорисовались запавшие в мое сердце ямочки.
– Кхе… Потренируюсь, – согласился я и окинул ее оценивающим взглядом. – А загар тебе к лицу.
Она протянула руку и потрепала меня за вихры на макушке.
– Муррр, – вырвалось из меня.
– Подрос, больной, – констатировала Софья, отпуская. – На человека стал походить, а не на тощего синюшного цыпленка. Головушка, правда, все так же бо-бо. Но есть, есть в твоем варианте безумства что-то… запоминающееся.
Я промолчал, улыбнувшись, и разговор засох.
– Ну… – неуверенно сказала участковая, когда молчание стало неприлично затягиваться. – Иди уж.
– Удачи, – кивнул я и продолжил спуск.
В ней много, очень много жизни. Бурная река жизни, и в эти воды щедро брошено искрометного авантюризма. Встречи с ней освежают. Да, был бы я лет на десять старше… Нет, как жена – это экстрим самого высокого градуса. В этом потоке живой воды можно и захлебнуться. А вот освежающие встречи… Недаром же каждый раз при встрече с этой женщиной у меня вскипают опасные желания и грезятся бессонные ночи.
И тут я испытал жгучий стыд.
«Боже, – подумалось мне. – Какие ж мы, мужчины, все-таки животные».
«Ну да ладно, ладно тебе… – Неожиданно внутренний голос раздвоился, и в нем появились тягучие адвокатские нотки. – Да даже не успел подумать ни о чем таком. Может, я дружеские посиделки имел в виду?»
«Кого ты хочешь обмануть? Себя? – глумливо вопросило мое первое «я». – А то я не знаю, что именно ты имел в виду».
– Тьфу на вас, – выругался я вслух и потянул на себя дверь парадной. – О деле надо думать, о деле.

Суббота 8 октября 1977 года, день 
Ленинград, 8-я Красноармейская улица 
Гадкий Утенок подловила меня на большой перемене возле выхода из столовой. Тут было людно, но ее это не остановило. Она, как я уже заметил, не стремилась казаться, а предпочитала быть, и эта искренность подкупала. Вот и сейчас девушка не пыталась натянуть на лицо несерьезную улыбку, а честно побледнела, отчего темные, почти черные глаза стали казаться еще больше.
– А ты сегодня вечером занят? – Пока она произнесла эту немудреную фразу, голос ее пару раз надломился. – Пойдем в кино?
– А на что? – Я невольно заговорщицки стал говорить тише.
– В «Космонавте» новый фильм. «Служебный роман» называется, с Алисой Фрейндлих. – То, что я не отказал с ходу, ее чуть успокоило, и вот теперь она робко улыбнулась.
– О! – Я быстро прикинул расклад: старшая Тома еще больна, у Яськи шахматный турнир до воскресенья, Зорька… Нет, Зорьку лучше не трогать – она сейчас как чуть слышно потикивающее взрывное устройство, может рвануть в любой момент, и будущий эпицентр следует обходить по широкой дуге. К тому же смелость Утенка заслуживает уважения, а пропустить премьеру такого фильма…
Да и что греха таить, интересна мне эта девчонка. Даже не столько первыми отблесками будущей красоты, что уже начинает ее подсвечивать, пусть пока это вижу, похоже, только я, сколько едва ощутимым флером какой-то загадки. Что-то было в ней особое, отличающее ее от других. Иногда казалось, что все дело просто в разрезе глаз с намеком на восточную экзотику. Иногда, когда она замирала, созерцая веселое буйство школьных коридоров, я замечал в ней непонятную, почти взрослую грусть, и это интриговало. И очень-очень редко, всего несколько раз, когда она серьезно вглядывалась в меня, будто замечая что-то невидимое другим, из глаз ее словно смотрело что-то древнее и мудрое. В такие секунды я по совершенно необъяснимой причине начинал чувствовать себя младше и глупее.
– Хорошая идея, – улыбнулся я ей в ответ. – Приглашаю тебя в кино. Сеансы знаешь?
– Неа. – Девушка огорченно моргнула.
– Тогда давай в четыре часа встретимся. Может, у кафе-мороженого? – Чувствую, скучно не будет, даже если придется подождать.
В глазах у Гадкого Утенка блеснула радость, согласно мотнулась тяжелая, цвета вороного крыла, челка.
«Впрочем, – вгляделся я попристальней, – какой «Гадкий»? Какой «Утенок»?»
Изрослась мелкая Тома. И как же теперь ее называть?
Я мысленно покатал на языке имя. Тома, Томочка…
Ну нет, это место уже прочно занято.
«Будет Мелкой», – решил я.
Беспокоился ли я? Нет, конечно же нет. Это даже на легкую интрижку не тянет. Всегда можно остановиться. Я был в этом абсолютно уверен.

Глава 5

Суббота, 15 октября 1977 года, день 
Ленинград, 8-я Красноармейская улица 
– Урок окончен, – объявила Зиночка, и в дверях забурлила давка.
Веселые выкрики ребят, преувеличенно озабоченный писк девчонок… Те, которые уже осознали себя девушками, не торопились и спокойно вышли на тридцать секунд позже. Привычно царапнула меня взглядом Зорька, я привычно сделал вид, что не заметил. Последней, кивнув мне на прощанье, удалилась классная.
Я окинул взором фронт работы: полить цветы, расставить стулья и подмести. Обычные обязанности дежурного по классу, а сегодня как раз моя очередь.
Управился минут за десять, и то только потому, что никуда не торопился. Закрыл класс, забросил ключ в учительскую и, негромко что-то насвистывая, двинулся к лежащей за поворотом лестнице.
Сначала из-за угла долетели приглушенные восклицания. Потом, скользя по полу и исторгая наружу нехитрое свое содержимое, выехал, крутясь, расстегнутый портфель. Я мысленно пожал плечами – чего только в школе не случается – и приготовился перешагнуть через рассыпавшуюся канцелярщину.
Послышался, отражаясь от стен, звонкий шлепок, словно кому-то отвесили смачную пощечину, затем этот кто-то взвизгнул: «Дурочка с переулочка», и мне под ноги спиной вперед вылетела Мелкая: растрепанная, со свалившейся вниз лямкой белого фартука. Я успел заметить расширенные в испуге глаза и закушенную губу. Падала она неудачно, отставив правую руку назад. Миг, и она шлепнулась попой на вылетевшие из портфеля тетради и учебники. Раздался негромкий треск, и Мелкая ойкнула от боли.
Мощно ударило в груди сердце, перед глазами зарябило красным. Мой портфель полетел вбок, а меня перебросило через еще не успевшую подобрать ноги Томку. Развернулся я в полете, как кот, и упруго приземлился, уже готовый к рывку вперед. Мир свернулся до двух придурков, на лицах которых застыли пакостные гримасы.
Я их знал, да кто ж в школе их не знал? На год младше, на детскую комнату милиции еще не наработали, но Тыблоко скорее удавится, чем возьмет их в девятый класс, да не сильно-то они и хотят туда.
Один – переросток, крупнее меня: и ростом выше, и в плечах шире. Но сомнений в том, кто тут хищник, а кто добыча, не было ни у него, ни у меня, и поэтому удивление на его лице уже начало сменяться испугом.
Второй – обычная тощая рыба-прилипала, но он стоял ко мне ближе, загораживая дорогу, и мое первое «здрасьте» досталось именно ему. Бил я не задумываясь, снизу-вверх, в мечевидный отросток грудины, но в последний момент мелькнуло в уме: «Это ж дети», и удар выдвинутой из кулака фалангой пришелся на пяток сантиметров ниже. Вышло и не акцентированно, и не так сильно, как могло бы быть, но и этого хватило – прилипала молча сложился, а я лишь добавил вослед лодочкой по уху, подправляя падение в сторону с моего пути.
Рыкнув на выдохе, шагнул к заводиле. Тот уже разворачивался, пытаясь дать стрекача, но я зацепил его за стопу. Он с грохотом упал на четыре кости. Просто напрашивался удар сверху пяткой по копчику, однако я уже вполне контролировал себя, поэтому просто сильно ткнул носком в заднюю поверхность бедра – болезненно, но не травмирует. Судя по вскрику, попал нормально.
Я наклонился над ним, размышляя, добавить еще или так сойдет, и тут кто-то повис на мне со спины, а знакомый голос зачастил на ухо: «Андрюша, не надо!»
Стряхнул Мелкую и аккуратно взял ее правую руку. Против ожидания она не вскрикнула. Я чуть помял запястье, потом надавил продольно на предплечье.
– Болит?
Она замотала головой и торопливо вернула на место свисающую лямку. Почти черные глаза блестели влагой и обидой, губы дрожали, но она уже пыталась улыбаться.
Я шагнул назад, шаря взглядом по полу.
А вот и разгадка: два сломанных поперек карандаша и расплывающееся из-под авторучки пятно чернил.
С облегчением выдохнул и повернулся к Мелкой:
– Собирай портфель.
Она тут же опустилась на корточки и стала, почти не глядя, торопливо впихивать все назад.
Я вернулся к поверженным. Бледный прилипала сидел, прислонившись к стене, и всхлипывал, пытаясь восстановить дыхание. Дылда все так же стоял на четвереньках и, подвывая, растирал место удара. Я толкнул его ногой, и он свалился на бок.
– Андрей, – полетело от Мелкой предупреждающе.
– Да все нормально, – повернулся я к ней, успокаивающе показывая ладони. – Надо довести вразумление до логического завершения.
Она принялась быстро-быстро собирать рассыпавшиеся карандаши.
– Ну что, урод, – медоточиво улыбнулся я придурку, присаживаясь на корточки, – дошло или добавить?
– Д-д-дошло…
Я удивился – зубы у него действительно стучали друг об друга. Посмотрел пару секунд в глаза: вроде бы действительно дошло. Надолго ли?
– Это я нежно, – пояснил ему. – А в следующий раз будет любя. Хочешь узнать как?
Дылда страдальчески поморщился и замотал головой.
– Хорошо, – поднялся я. – Поверю на первый раз. Но ты уж меня больше не огорчай. А теперь, – добавил в голос металла, – на счет «три» быстро отсюда испарились. Раз…
Две фигуры, одна подволакивающая ногу, а вторая – полусогнувшись, шмыгнули на лестницу.
Я повернулся к Мелкой. Она с видимым огорчением рассматривала раздавленную авторучку:
– Дома теперь влетит…
– За авторучку? – удивился я.
Она грустно кивнула.
– Возьми. – Я достал свою из портфеля. – У меня дома запасная есть.
Мелкая внимательно, не беря в руки, осмотрела авторучку и с мрачным видом вынесла вердикт:
– Нельзя. – А потом с печалью пояснила: – Слишком хорошая.
Я с недоумением посмотрел сначала на свой пишущий прибор – обычная китайская с якобы позолоченным пером, потом на обломки в ее руке.
– Знаешь, – предложил я, – давай тогда так: у меня дома запасная есть попроще, как твоя. Даже цвет такой же. Я ее завтра принесу. А ты этой сегодня домашку делай, и завтра утром поменяемся. Хорошо?
Мелкая радостно согласилась.
– Я верну, – пообещала она. – Обязательно. Талоны продам, чтобы новую купить, и верну.
– Чего? – переспросил с подозрением.
– Ну, – Мелкая небрежно махнула рукой, – авторучка полтора рубля стоит, восемь талончиков на обед.
– Так-так-так. – Я почувствовал, что жизнь открывается мне неизвестной стороной. – Талончик же двадцать четыре копейки.
– Ты что? – удивилась Мелкая. – Кто ж у меня его за столько купит?
– А за сколько купят? – продолжил я рыть глубже.
– За двадцать обычно.
– А кто берет-то?
– А… Есть у нас с карманными деньгами и любители дополнительно пожрать. И всем хорошо – им дешевле получается, у меня деньги, когда очень надо.
Я внимательно изучил худющую фигурку перед собой.
– Знаешь… Вот не надо возвращать. Я все равно на шарик хочу перейти.
– Мажется, течет… Фу.
– Западные хорошие, – вырвалось у меня непроизвольно, и я поморщился. – Ну что, собралась? Пойдем.
Мы начали спускаться по лестнице.
– Чего этим дебилам от тебя надо было?
– А… – Мелкая смотрела в пол. – Куражились просто.
Я почувствовал, что опять закипаю.
– Он тебя ударил?
– Толкнул… Просто я легкая. – Девчонка чуть слышно вздохнула.
Я покатал желваки, пожалев, что ограничился одним ударом.
– Часто тебя достают?
– Бывает, – осторожно сказала она. – Как бы они к Тыблоку сейчас не побежали жаловаться.
– Они что, действительно идиоты? – искренне поразился я.
– Угу, – мрачно согласилась Мелкая. – И еще какие.
– Так. – Я остановился, глядя вдоль коридора первого этажа. Там, за углом, был кабинет директрисы. – Давай проверим.
Я был неприятно удивлен человеческой глупостью: эти двое действительно мялись, о чем-то шепчась, перед дверью Тыблока.
– Хо-хо! – Я поставил портфель на подоконник и бросил Мелкой: – Стой здесь.
Она мгновенно остановилась, но вслед мне полетело встревоженное:
– Андрей!
– Да я их даже пальцем не трону, – пообещал я, повернувшись, а затем нацепил свою самую мерзкую улыбку и стал неторопливо надвигаться на придурков.
– Я Тыблоку пожалуюсь, – не выдержав, пискнул прилипала, демонстрируя мне свое припухшее ухо.
Я весело согласился:
– Да хоть сто раз, виноваты-то все равно вы останетесь. Но, хлопчики… – Я двумя пальцами сжал щеки дылды, и он застыл, выпучив глаза. – Я к вам не с этим. Видите, Тома стоит? Вот если она хоть раз… хоть полусловом… хоть полувзглядом… на вас пожалуется… – Я сделал паузу и зловеще усмехнулся. – Вы ведь, наверное, и не знаете, что есть много способов сделать человеку очень больно, но так, чтобы не осталось никаких следов.
Отпустил страдальца и коротко приказал:
– Кыш.
Они ушли, обходя Мелкую по широкой дуге.
– Ну вот и все, – довольно сказал я и взял портфель. – Идем?
Девушка посмотрела на меня с непонятной обидой:
– Ты обещал их пальцем не трогать.
– Тебе что, – искренне поразился я, – их жалко?
– Нет. Их – не жалко. – Она медленно покачала головой. – Но ты обещал. Мне бы хотелось верить твоим словам.
Я задумчиво посмотрел на нее, потом серьезно кивнул:
– Хорошо, я учту.

Вечер того же дня 
Ленинград, Измайловский проспект 
Я присел на широкий подоконник и задумался, незряче глядя сверху на неторопливое течение проспекта.
Середина октября… Сутки отчетливо разломаны надвое. В одной части я успешно имитирую обычного школьника: сплю, ем, хожу на уроки, делаю зарядку, флиртую с девочками, а во второй – продираюсь кровоточащим мозгом сквозь густой терновник математики.
Больно. Причем достает не столько боль физическая – к ломоте в висках я уже притерпелся, сколько ее метафизический аналог. Даже представить себе не мог, что ощущение мира может болеть. Но как иначе описать то неприятное, поджимающее нутро чувство, что возникает при очередном сдвиге границ познанного, когда на невидимой обычным взглядом глубине, где-то в самом фундаменте мира, за мельтешением лептонов и кварков, за тонкой вибрацией струн вдруг проступают не замечаемое ранее движение могучих тектонических плит, ток сил и переплетение корней?
Эта картина, явленная сначала еле осязаемым контуром, день ото дня становилась все богаче и ярче, насыщалась деталями. Постепенно реальность, все жители которой – объекты, стала для меня очаровательной повседневностью. Она взяла меня в плен, и лишь когда мама, с укоризной покачивая головой, выключала свет, я освобождался из этой сладкой неволи. Впрочем, даже смежив веки, я продолжал еще некоторое время блуждать мыслью у основ сущего, наслаждаясь пронзительным ощущением чего-то наделенного силой, эфемерного и при этом весьма реального.
Шаг за шагом я научился удерживать понимание, даже занимаясь чем-то повседневным, но под глаза легли тени, особенно когда дорос до Гротендика. Редкий, редчайший случай – ум восьмидесятипятилетнего старца остался совершенен, при том что возраст после пятидесяти считается у математиков началом быстрого скатывания под гору. А пиренейский затворник, повторяющий по жизни путь Сэлинджера, на взгляд стороннего обывателя – полубезумный, казалось, только нарастил строгость мышления. Следуя за ним, моя мысль незаметным ростком пробивалась сквозь исходные нагромождения разнородных понятий, утверждений, предположений, шаг за шагом восходя к ясности и гармонии.
Внезапно, куда ни посмотри, мне стали открываться великолепные задачи, которые сами просились в руки. Иногда, чтобы к ним подступиться, хватило бы смехотворно малого запаса знаний: они сами готовы были подсказать и слова языка, на котором нужно о них говорить, и названия инструментов, чтобы их обрабатывать. Красивые вещи в математике прячутся друг за другом: поднимешь с земли одну – откроется другая, а под ней, в глубине, целая россыпь сокровищ…
Я по-хозяйски окидывал взором математику и шалел от открывающихся просторов. Как жаль, что это лишь инструмент для достижения другой, более важной цели!
Тут мой рассеянно блуждающий взгляд зацепился за необычную суету за окном, и мысли на время покинули абстрактные выси. Рабочий, высунувшись по пояс из люльки, пристраивал очередной красный флаг между первым и вторым этажами, аккурат промеж слов «Вино» и «Водка». Все верно, скоро октябрьские. Летели дни, крутясь проклятым роем…
Ох, воистину проклятым! Дефицит времени – жесточайший. Через год кровь из носу надо «выстрелить» вверх, начать пробираться к штурвалу.
И я чуть слышно застонал, представив, что для этого предстоит преодолеть. А куда деваться? Ничего разумнее все равно придумать не удалось. Разве что пойти сдаться?
И я отвлекся на помечтать. Ни тебе головной боли и бесконечной усталости, ни ответственности. Как легко и спокойно будет жить, работая бездумной отвечающей машиной. Они мне свои вопросы – я транслирую им ответы. Здоровое пятиразовое питание, домик под Москвой, «Волга» и ненавязчивая охрана на прогулках. Насчет Томы тоже, наверное, можно будет договориться… Да наверняка можно! Обвяжут бантиком и приведут.
Хороший дом, хорошая жена, что еще надо человеку, чтобы встретить старость, да?
Ах как заманчивы такие миражи! Как приятны взору пути, на которых не надо искать свой потолок. Простая животная жизнь, и время ровно течет над тобой, как вода над придонной рыбой, десятилетие за десятилетием.
Я заставил себя слезть с подоконника и, встав лицом почти вплотную к стене, начал приседать.
Жить пустышкой? А я себя не на помойке нашел!
Выкинь эту муть из головы! Ты уже не сможешь управлять процессами. Управлять будут тобой. И да, Тому ты получишь. Но это тоже будет пустышка. А оно тебе надо?
А теперь на пол и в темпе отжиматься. С хлопочками…
Уф… Перекатился на спину и полежал, расслабив мышцы и слушая, как постепенно успокаивается скачущее сердце. Доски приятно холодили лопатки, а вдоль пола тянул освежающий сквознячок. Затем, обманутый моей неподвижностью, из-под плиты вальяжно выдвинулся матерый таракан. Пошевелил усами и неторопливым прогулочным шагом направился к моему уху.
Я осторожно нащупал кистью скинутую тапку и приготовился сделать из таракана отбивную. Он остановился, насторожившись. Нет, дружок, иди спокойно, я тебя есть не собираюсь. Пусть пишут, что ты не мерзкий паразит, а достойный продукт со вкусом креветки и в три раза более богат белком, чем цыпленок. Но не настолько я голоден…
Хлоп! Без шансов…
Без шансов для меня, эта тварь сиганула зигзагом, лишь только я шевельнулся. Ну еще бы… Уже четверть миллиарда лет этот вид живет почти без изменений, своего рода вершина эволюции. Что для них люди? Лишь краткий миг на фоне вечности. Вчера – динозавры, сегодня – обильное содержимое мусорного ведра. А завтра? А есть ли вообще у нас это завтра?
Оставив минутную слабость позади, я налил себе чаю покрепче и решительно зашагал в комнату. Сегодня по плану у меня арифметика. Конечно, не та простенькая, из школьных четырех действий, а современная, состоящая из особых приемов вычислений с использованием индивидуальных тонких свойств чисел. Без глубокого понимания этих техник стоящую передо мной глыбу не сдвинуть. Поэтому уже третий день грызу арифметику эллиптических кривых с комплексным умножением методами теории Ивасавы.
Сел на стул, рассеянно посмотрел сквозь уже голые ветки на низкое ленинградское небо и подтянул понимание. Поехали…
Спустя примерно час хлопнула входная дверь, и я услышал в коридоре мужские голоса. Разобрал отцовское «тапки» и успокоился. Затем разговор утек на кухню. «Опять надомный симпозиум с коллегами». С этой мыслью я провалился обратно в возможности погружения поля коэффициентов уравнений в абелеву башню полей. Моя уже неробкая мысль привычно расплетала чужие кружева, цепко запоминала логические узоры, ловко перебегала по элегантным мостикам доказательств и протискивалась в незаметные проходы в, казалось бы, непроницаемых преградах. Чем глубже я вгрызался в арифметику бесконечных башен числовых полей, тем четче становилось теперь уже мое собственное понимание, а оно ох как пригодится мне через год.
– Андрей! – Дверь приоткрылась, и в нее почему-то с чуть смущенным видом заглянул папа. – Все математику свою долбишь? Давай прервись, пойдем на кухню. Там мой товарищ пришел, познакомлю. Хотя… Он-то тебя в детстве видел, а вот ты его вряд ли помнишь.
Я чертыхнулся про себя, провожая мысленным взглядом с таким трудом созданную, а сейчас безнадежно развалившуюся логическую конструкцию.
«Ладно, – вздохнул я и попытался взять под контроль всколыхнувшееся раздражение. – Заодно закреплю при воссоздании».
На кухонном столе царил художественный беспорядок, сказывалось отсутствие женской руки: початая бутылка грузинского «Греми» соседствовала с блюдцем, на котором разлеглись присыпанные молотым кофе и сахарной пудрой кружочки лимона. Рядом возвышалась стопка неровно нарубленных бутербродов с сыром и полукопченой колбасой.
У окна сидел незнакомый дядька с мясистыми ушами выдающихся размеров и деловито выдирал хребет из кильки пряного посола. Папа сел рядом и начал чистить вареное яйцо. Понятно, балтийские бутерброды будут.
– Как дела, боец? – поприветствовал дядька, разглядывая меня с легкой иронией.
– И хороши у нас дела, – напел я, присел и представился: – Андрей.
– Да я помню, что Андрей, – коротко рассмеялся гость. – А ты меня, наверное, не помнишь? Иннокентий.
Я мотнул головой и пожал плечами.
– Мы с тобой бычков как-то на Шаморе ловили. Ты, правда, тогда совсем мелкий был, лет пять.
– А-а-а, – протянул я, припоминая валы водорослей на берегу, резкий, насыщенный йодом запах и шустрых морских блох. – Это не вы потом с причала свалились?
И я звонко прищелкнул пальцем под подбородком.
Папа и Иннокентий переглянулись и громко заржали.
– Вот так мы отпечатываемся в памяти подрастающего поколения, – смахнув слезу с уголка глаз, сказал папа. – Нет, то Володя был. Здорово мы тогда, да, Кеш?
– Определенно. Ну, между первой и второй…
И они повторили. Было очевидно, что сегодня правило здешних застолий «открытая бутылка в любом случае допивается» нарушено не будет.
– Ну, Андрей… – Иннокентий с видимым удовольствием зажевал лимон «а-ля Николя». – Рассказывай, как живешь-можешь. Девчата в классе не обижают?
– Да что ж вы такое на наших комсомолок наговариваете, товарищ Иннокентий, – делано возмутился я. – Как они могут забидеть такого гарного хлопца, как я?! Я на один бутерброд вас обездолю, да?
– Что, наоборот, отбоя нет? – Иннокентий пододвинул мне тарелку с бу́тиками.
Я коротко призадумался. М-да, а ведь накрутилось на меня этих отношений с подковырками, как змей на Лаокоона.
– Ну, время такое… Молодое. – Я развел руками. – Мы выбираем, нас выбирают.
– И выбрал? – Гость неожиданно остро глянул на меня.
– Да, – сказал я твердо.
– Мм? – протянул папа заинтересованно. – Скажешь?
«Собственно, что скрывать?» – подумал я.
– Афанасьева.
– А! – без малейшей паузы с немалым энтузиазмом откликнулся папа. – Рыжая мама. Такая… Видел на собраниях. Да, одобрям-с.
Я многозначительно поиграл бровями.
– Ну в смысле дочка ж на маму, наверное, похожа? – заюлил папа, отводя от себя подозрения, и, потупившись, потянулся к бутылке.
– Хм… Ну понятно, – ухмыльнулся Иннокентий и пододвинул свою рюмашку под разлив. – И хобби себе нашел, да? Или будущую профессию? Думаешь стать великим математиком?
– Хобби у меня – кройка и шитье. А как с математикой отношения сложатся, неизвестно. Но наука красивая.
– Кстати, – вмешался папа, – представляешь, Кеш, он себе сам за неделю джинсы сшил, от настоящих не отличить, даже пуговицы и нашлепку на карман настоящие нашел. И на меня две рубашки сшил. Во, смотри, на мне одна как раз!
Иннокентий пощупал, поцокал и вновь повернулся ко мне:
– В математике-то ничего пока не открыл?
– Какое «открыл»! Грызу основы.
– По пять-шесть часов в день, отец говорит?
– Силы есть – грызу. Заканчиваются – отдыхаю. – Я посмотрел на гостя с легким недоумением, что-то происходящее допрос начинает напоминать.
– Да нет, Володя, все нормально, – невпопад сказал Кеша, повернув голову к папе. – Я тебе уже сейчас могу сказать. Ну почти… Но кто не без странностей?
Папа отчетливо выдохнул и чуть порозовел.
– Ну и слава богу. – Мне показалось, что он сейчас перекрестится, но вместо этого папа решительно тяпнул рюмку. – Отрицательный результат – тоже результат. И какой хороший!
Я приподнял бровь, показывая, что потерял нить беседы.
– Да напугал ты меня! – воскликнул папа, гневно двигая бородой. – Этим своим математическим энтузиазмом!
Горлышко бутылки чуть постучало по рюмашке, и несколько капель пролилось мимо.
– Тьфу! – с чувством констатировал папа. – Аж руки дрожат. Я ж шизу у тебя заподозрил. Бред изобретательства или величия.
– Хм… – Я с трудом удержался, чтобы не засмеяться. – Бред величия? Я сильно чем-то хвастал?
– Ну… – Папа неопределенно поводил рукой в воздухе. – Скрытый бред.
– Скрытый бред? – переспросил я и, не сдержавшись, заржал.
– Хех, скрытый бред – это бред, – поддержал меня Иннокентий.
– Да откуда ж я помню! Я нормой занимаюсь. А психиатрию аж когда проходили… – начал папа оправдываться.
– Ладно. – Я поднялся. – Раз со мной все выяснили, я пойду?
– Погодь. – Папа качнул головой. – Себя надо знать. Садись послушай анализ.
Я сел и посмотрел на посерьезневшего Иннокентия.
– Ну что. – Тот поскреб щеку. – Продуктивной симптоматики нет. Обычно манифестируют с нее, с бреда или навязчивых идей. Но тут все чистенько. Кроме того, что более важно, нет негативных симптомов. Понимаете, когда неспециалисты говорят о шизофрении, то в первую очередь упоминают именно бред или галлюцинации. Потому что это – ярко и необычно. Но они заметны не постоянно, в период рецессий этой симптоматики может и не быть. Поэтому для нас, психиатров, важнее негативная симптоматика. Ослабление интеллектуальных, волевых и эмоциональных функций при шизофрении определяется всегда.
Иннокентий говорил четко, размеренно, с акцентированными смысловыми ударениями. Сразу видно опытного лектора.
– Само название «шизофрения» означает «раскол». Обычно считают, что это раскол сознания, будто бы у человека появляется две личности. Но это глубокое заблуждение, так не бывает. Шизофрения – это раскол, расщепление души. Часто сложно сформулировать, в чем именно раскол, но он ощущается как особая странность. Возникает интеллектуальная расщепленность – утеря единства мышления, восприятие каких-то мыслей как отдельных от себя «голосов». Волевая расщепленность – желание что-то сделать и одновременно нежелание это делать. Эмоциональная – одновременное присутствие несовместимых друг с другом эмоций. Причем это совсем не похоже на переживания обычного человека, запутавшегося в своих чувствах, который, например, любит и ненавидит одновременно. У больного нет ощущения внутренней борьбы. Противоположные чувства, мысли и волевые движения, как рыбы, ходят рядом, не мешая друг другу.
Иннокентий поправил очки, задумался, потом продолжил:
– Вот, например, вчера. Больная сердится на меня, кричит, рвет листок бумаги, где я написал, как лекарство принимать, топает ногами из-за того, что ей пришлось немножко подождать, а я смотрю ей в глаза и вижу, что она ко мне тепло относится, по-своему любит меня. И как бы в доказательство она вытаскивает из своей сумки смятый букетик фиалок и протягивает мне, еще продолжая топать ногами и ругаться. И эти две вещи происходят одновременно! Она кричит на меня и дарит цветы… Чудно, правда? Вот это и есть раскол души. А еще шизофреники обычно инертны и равнодушны, отгорожены от мира… Им лень напрягаться, запоминать что-то – а зачем? Тяжело поддерживать контакты с людьми. Какая любовь, какой интерес к девочкам? Душа выцветает, выгорает, и опытный взгляд видит это в первую очередь. У Андрея с этим все в порядке – жизнерадостен, шутит, активно участвует в беседе, интересуется девочками, на хобби оригинальное еще хватает сил. – Гость с легкой улыбкой посмотрел на меня, но на дне его глаз мелькнула настороженность, и я передумал расслабляться.
– О как, – протянул папа. – Я думал, ты буйных лечишь, а тебе, оказывается, приходится быть психологом. А что ты про странность там говорил? Чрезмерное увлечение математикой, да?
Иннокентий вздохнул, снял очки и начал их тщательно протирать платком.
– Ну как сказать «странность»… – протянул он, водрузив наконец оптику на место. – Да, кто-то другой начал бы рассуждать о сверхценной идее. Любят у нас сейчас это модное словцо. Эта страсть к математике, которой Андрей отдает столько часов в день, – отличный повод, чтобы придраться. Но я вообще к этой концепции сверхценной идеи отношусь со скепсисом. Что это такое на самом деле? Когда человеку становится очень важно то, что большинству таким не кажется. Если человек жертвует многим ради какой-то необычной цели, то он в глазах большинства становится странным. Но выдающиеся люди – писатели, художники, музыканты, ученые – творили страстно и самозабвенно. Акт творения, он такой… Часто требует отрешения от земного. Нет! – решительно заявил Иннокентий. – Как раз это для меня странностью не является. Чертой характера, проявлением личности, но не странностью.
– А что тогда? – с интересом уточнил папа.
Я сидел тихо, навострив ушки.
– Да взрослый он у тебя очень, – задумчиво сказал Иннокентий, и я почувствовал, как у меня непроизвольно подвело живот. Прокололся? – Необычно взрослый. И не только в рассуждениях. Взрослые для него не имеют автоматического авторитета. Не смущается там, где надо в этом возрасте смущаться. Про девочек говорит, не краснея… Нет даже следа наивности.
– Ну так хорошо, – с энтузиазмом рубанул папа. – Взрослеет парень.
Мы с Иннокентием переглянулись, я придавил улыбку и опустил очи к полу.
– Ладно, – поднялся со стула, – пойду я, солнцем палимый. Раз умом не скорбен, то надо работать. Пап, ты это, смотри… Симпозиум надо ограничить одной бутылкой, а то мама будет недовольна.
– Ну вот, что я тебе говорил?! – возопил Иннокентий. – Разве ребенок так будет взрослым говорить?
– Смотря какой ребенок, дядя Кеша… Ответственный – будет! – ухмыльнулся я и стремительно улизнул с кухни.
Психиатр, мать его… Только такого интереса мне не хватало.
Плюхнулся на стул и замер, сосредотачиваясь. Мир дрогнул, теряя резкость, звуки слегка поплыли, а прямо из стены выступила, причудливо играя красками, дзета-функция Римана в комплексной плоскости. Поехали дальше.

Среда 19 октября 1977 года, вечер 
Ленинград, угол Лермонтовского проспекта 
и проспекта Декабристов 
– Фёдорыч, тут пацан до тебя. – Моя провожатая отодвинула замусоленную шторку, и я буквально втиснулся в небольшое, плотно заставленное помещение.
Несмотря на приоткрытое окно, в комнате было жарко; пахло куревом, клеем и немного тканями. С высокого потолка самодельной россыпью свисали стоваттки; вниз падал яркий, практически не дающий теней свет, почти как в операционной. За стеклами уже клубился синеватый ноябрьский сумрак, и оттого эта теплая и залитая светом комната казалась, невзирая на загромождение, уютной и обжитой.
– Ну? – рыкнул мастер, вдавливая окурок в стоящую на подоконнике консервную банку.
Я еще раз огляделся. Все, что надо, есть. Хорошо снабжаются наши Дома быта. Мысленно улыбнулся, узнавая трехполосную заготовку под прессом. Повернулся к уже набычившейся фигуре и, указав на улику, произнес:
– На ком кроссовки «Адидас», тому любая девка даст?
Фёдорыч построжел лицом и стремительно двинулся на меня. Я встревоженно напрягся, однако он лишь молча протиснулся мимо и, откинув многострадальную шторку, высунулся в полутемный пустой проход. Повертел головой, прислушался, затем чуть слышно хмыкнул и уже вальяжно вернулся к станку. Сел, одернув полы темно-синего халата, помолчал, потом резко спросил:
– Что надо? Шузы? – Он исподлобья посмотрел на меня и попытался добавить в голос задушевности. – Отдам на четвертак дешевле, если скажешь, от кого узнал, куда идти.
Я подтянул табуретку и сел, показывая, что разговор будет не быстрым. Покачал головой:
– Да нет, Василий Федорович. Понадобятся – куплю или сам сошью.
Мастер прищурился, усмехаясь. Я согласился:
– Да я понимаю, что непросто. Материалы подобрать, инструменты, станки нужные под рукой иметь… Собственно, я насчет последнего. Посмотрите.
Извлек из сумки и аккуратно разложил на столе собранный за месяц набор: отрез диагоналевого денима, бобину крашеных ниток, заклепки и пуговицы, нашлепку с тиснением и красный флажок с вышитым «Levis».
Дал время все разглядеть, потом продолжил:
– Шить умею на вот этих станках. Только доступа к ним у меня сейчас нет… Обсудим?
Фёдорыч повернулся к прессу, в котором была зажата заготовка подошвы, и стал его раскручивать. Я сидел и терпеливо ждал ответа.
– Не, – родил он наконец. – Не получится у тебя.
– Да я готов платить вам за аренду, – взмахнул я рукой. – Ну… Разумную сумму.
Фёдорыч искоса посмотрел на меня:
– Не в этом дело. – И поправился: – Не только в этом. Ты думаешь, что один такой умник? На учете все. Подрастешь, выучишься официально, сможешь сюда попасть по распределению – вот тогда валяй, делай на рабочем месте что хочешь… В разумных пределах, конечно. Но сам! А за проходной двор здесь знаешь что будет? Не знаешь? И слава богу, знать это тебе и без надобности. Так что, вьюноша, – мастер усмехнулся, – иди с миром. В этом Доме быта ничего тебе не обломится. И в других – тоже.
– А может…
– Не может, – твердо прервали меня.
– У вас же здесь никого чужих не бывает, все свои! – воскликнул я недоуменно.
Фёдорыч кривовато усмехнулся:
– Молодой ты… Этого как раз и хватит. Зависть – страшная сила. Нет, я свои рамки теперь знаю. – Он сжал правую кисть в кулак и показал мне: – Видишь?
Мой взгляд прикипел к наколке на первой фаланге среднего пальца. Так, что тут у нас в этом перстне? Квадрат, диагональ, полсолнца светит вниз…
– Слаб я в тюремной геральдике, дядь Фёдорыч.
– Вот и радуйся этому, – проворчал он. – Я почему с тобой вообще разговариваю… Дураков не люблю. Ты вроде не дурак, вон как все спланировал и подготовился. Теперь ты должен свой ум окоротить и поставить в рамки. Иначе – вот. – И мастер еще раз сунул мне под нос наколку.
– Да я сильно наглеть и не собирался, – упавшим голосом сказал я. – Четыре-пять пар штанов в месяц – и в тину. И честно делиться.
Фёдорыч внимательно оглядел меня еще раз, подумал.
– Выучишься, отслужишь – приходи, поговорим. А пока – нет. Рано тебе.
Я вслушался в интонации. Увы, это «нет» – твердое. Ну что ж…
– Спасибо за полезный разговор, дядь Фёдорыч. Удачи вам. – И ушел.
«Ладно. – Я вышел на Лермонтовский проспект и глянул вверх, на сияющую огнями стекляшку Дома быта. – Ладно. Перехожу к запасному варианту».

Пятница 28 октября 1977 года, день 
Московская область, Ленинградское шоссе 
– Все, Саша, стой. Дальше я сам.
Черный «роллс-ройс» послушно скользнул к обочине и остановился. Сидящий на переднем сиденье сотрудник «девятки» быстро и негромко забормотал что-то в рацию. Тяжелый, предназначенный для тарана неожиданных препятствий «лидер» круто развернулся и встал поперек пустынного Ленинградского шоссе, перегораживая сразу обе полосы. Замыкающий кортеж «скорпион» прикрыл лимузин сзади. Из машин охраны, как чертики из коробочки, выскочили, занимая свои позиции, телохранители.
– Можно, – кивнул головой руководитель охраны.
– Давай, Юра, пересаживайся тоже вперед, – сказал Брежнев и грузно полез из салона.
Андропов послушно поменялся местами с подчиненным.
– Эх, – Леонид Ильич включил зажигание, – прокачу!
Глаза его горели азартом.
Юрий Владимирович мысленно поежился. Неуемная страсть Генерального к быстрой езде была постоянной головной болью «девятки». Дорываясь до руля, Брежнев порой загонял стрелку спидометра за двести и долетал от Кремля до границы с Калининской областью, в Завидово, за пятьдесят минут.
Машина пошла в плавный разгон.
– Леонид Ильич! – взмолился Андропов. – Только осторожно!
– Не учи отца детей делать, – хохотнул, довольно блестя глазами, Брежнев. – Я сорок лет за рулем, и ни одной аварии. Осторожен ты, Юра. Прямо как Михал Андреич, тоже тот еще «гонщик». А я вот с ветерком люблю. Для меня это – лучший отдых.
Андропов проглотил рвущееся с языка напоминание про Крым. Лучше промолчать. Разговор предстоит важный, пусть Генеральный в хорошее настроение придет.
Дважды! Дважды уже Брежнев чуть не погиб из-за собственного лихачества за рулем.
В первый раз в Крыму, пять лет назад, когда неожиданно сорвался покатать двух смешливых докторш на «мерседес-бенце». Под одобрительное повизгивание до чертиков довольных женщин – ну еще бы, сам Генеральный секретарь везет – развил на серпантине бешеную скорость и не вписался в один из поворотов. Лишь в самый последний момент, когда смех пассажирок уже перешел в пронзительный визг, Брежнев все-таки смог остановить машину, которая, как в дешевом боевике, повисла, раскачиваясь над тридцатиметровым обрывом. Подоспевшая охрана оттащила «мерседес» от края и извлекла из него двух взопревших теток и белого как мел Брежнева.
А год назад здесь, в Подмосковье, на этом же шоссе под Солнечногорском… Правда, тогда Генеральный виноват не был, хоть и опять сам сидел за рулем. Тогда проклятый ЗИЛ выскочил с второстепенной. Лихач из местного колхоза решил проскочить перед мчащимся под сто восемьдесят кортежем. Хорошо, что водитель «лидера» успел среагировать и бросил свою машину под выкатывающийся на перекресток грузовик, а шедший за ним Брежнев виртуозно обошел образовавшуюся кучу железа. Два сотрудника, что сидели в «лидере» справа, до сих пор по госпиталям лечатся.
Юрий Владимирович с тревогой посмотрел на стремительно летящий под капот асфальт и решился-таки:
– Как говорится, береженого бог бережет, Леонид Ильич. Достаточно один раз ошибиться, и что со страной будет? Американцам, опять же, радость какую доставим.
Подействовало. Брежнев чуть-чуть сбросил скорость, а потом рассмеялся, что-то вспомнив. На дряблой, покрытой мелкой сеткой морщин щеке прорисовалась ямочка слабым намеком на ту безотказно действовавшую на женщин улыбку, что сводила их с ума еще лет тридцать тому назад.
– А помнишь, Юр, – Брежнев самодовольно похлопал ладонью по баранке, – как я Киссинджера тогда укатал на кадиллаке? Вот он, бедняга, потом бледный вид имел. Не привык в своей Америке к таким скоростям. Хвалил меня после, да?
– Да, – уверенно подтвердил Андропов. – Так Форду и сказал: «Водитель – ас».
Брежнев опять довольно засмеялся, а Юрий Владимирович тихонько сглотнул. Очень бы не хотелось, чтобы до Генерального дошла полная фраза Киссинджера: «Политик никудышный, но водитель – ас». Нехорошо будет.
– Смешной он, этот Киссинджер, – эхом откликнулся на мысли Андропова Брежнев. – Ружье держать в руках вообще не умеет! Кабан бы увидел – от смеха умер бы, ей-богу! Еврей, одним словом. Только торговаться и может. Что-то я сомневаюсь, что он на самом деле в дивизионной разведке служил.
– Был у него такой эпизод, в Арденнах. Служил, но переводчиком, он же родом из Баварии, немецкий для него – родной. На операции не ходил, да. А так… бабник редкостный, – наябедничал Андропов, доверительно наклоняясь к уху Леонида Ильича. – И кишкоблуд.
– Наш человек, – ухмыльнулся Брежнев и довольно цыкнул, что-то припомнив: – Эх, были ведь и мы рысаками, правда, Саш?
– Уж да… – многозначительно заулыбался сидящий позади Рябенко.
Стрелка спидометра опять поползла вправо.
– Нет, не могу я медленно, – покачал Брежнев головой. – Как там эти волосатики говорят? «Живи быстро»? Вот тут они правы. Таков мой девиз.
«Это да, – мысленно согласился Андропов. – Жил Брежнев быстро. Раньше. И работал много, очень много. Тоже раньше. А сейчас он… выработался. Да, точно, не деградировал, не постарел, а именно выработался, израсходовал отпущенный ему природой ресурс».
А ведь какой был!
Даже став Генеральным, приезжал в ЦК раньше всех и работал допоздна. Все делал стремительно, бегом. Он и обедал торопливо, за восемь минут, и тут же несся работать дальше. За день через его наполненный клубами сигаретного дыма кабинет проходило по несколько десятков посетителей, и со всеми он успевал поговорить по душам, всех успевал обаять простотой и душевностью общения. А по вечерам дома продолжал работать с документами, иногда отрубаясь с ними уже в кровати. По стране мотался без конца. Порой по три-четыре недели в Москве не бывал, зато лез в такие дыры, куда первый секретарь не то что обкома – райкома не заезжал.
Темпераментный и импозантный, уважающий розыгрыши, готовый принимать шутки в свой адрес. Любящий посидеть с друзьями за столом, но практически никогда не теряющий за рюмкой контроля. А под настроение Генеральный мог и баян рвануть, и спеть в компании что-нибудь из русского народного.
Да, именно таким он запомнился Андропову, таким он его уважал и такому был предан. Тем больнее все чаще видеть появляющиеся признаки дряхлости и тела, и ума.
Ну… Ничего. Страна крепка как никогда, несколько лет на пониженных скоростях ее не убьют, потом наверстаем. Важнее то, что руководство действительно коллективное, а решения принимаются единогласно. Любой член Политбюро может спорить, не боясь последствий. И если даже один не согласен, вопрос отправляется на доработку. После вызывающего дрожь в коленях Сталина и самодура Хрущева поневоле начнешь ценить сегодняшнюю ситуацию.
«Нет-нет-нет, пусть все идет естественным путем. А если еще и таблеточки удачно поменяем…» Андропов задумался о предстоящей на следующей неделе встрече с Чазовым. Наводка от «Сенатора» оказалась на редкость плодотворной, появилась возможность серьезно прищемить хвост кремлевским медикам. Прямо по пословице «У семи нянек дитя без глазу». Назначили десять лет назад как второстепенный препарат – и все, забыли. А сколько тревожных указаний уже было! Мерилин Монро, Пресли этим летом… И это только самые известные случаи. Минимум пять лет как надо было уже заменить на препарат из другой группы. «Ну ничего… – подумал Андропов. – Взгрею, забегают, как тараканы под кипятком…»
Хоть медицина не являлась его полем, но сейчас Юрий Владимирович был уверен на все сто. Когда врачи из КГБ по его заданию прочесали западные журналы и реферат на заданную тему лег ему на стол, вопросов не осталось. Совсем. «Сенатор» оказался прав и здесь. Клиническая картина нарушений в результате длительного приема барбитуратов в пожилом возрасте была словно списана с Генерального один в один. Особенно встревожило Андропова то, что принимаемый сейчас Брежневым препарат дает не нормальный физиологический сон, а черное тупое забвение с очень нехорошим выходом из оного поутру: ощущается разбитость, затруднение мышления, нарушение речи. И омерзительнейшее настроение на весь оставшийся день.
«Не только старость это, оказывается… Как он вообще с этим живет-то все эти годы? – Юрий Владимирович покосился на увлеченно гонящего машину Брежнева. – Нет, Чазову не отвертеться от смены препарата. Я не дам».
Кортеж стремительно влетел в Клин и пронесся по узкому мосту через реку Сестру. Брежнев опять прикурил, блаженно сделал первую затяжку и обратился к своему водителю:
– Саш, а помнишь, как мы впервые увиделись? Расскажи Юре, он, наверное, и не знает.
– Да… – протянул Рябенко, справедливо сомневаясь в неведении Андропова, но потом продолжил: – В тридцать восьмом это было. Уж сорок лет почти назад, однако… Я тогда в обкомовском гараже шофером был, в Днепропетровске. И вышло мне как-то повышение – возить первого секретаря. «Бьюик» дали… Поездил, приноровился, ну и подкатываю к обкому, становлюсь и жду. И тут выходит оттуда такой форсистый парень, густобровый, спортивный, в белой сорочке с закатанными рукавами, и в машину так нагло лезет. Я ему: «Куда! А ну пошел!» А он мне: «Поехали». Я ему «Пшел вон, я первого секретаря жду, Брежнева». А он мне: «А я и есть Брежнев».
Посмеялись.
Это Андропов конечно же знал. Все, что касалось Генерального, любая мелочь – ничто никогда не проскальзывало мимо председателя КГБ. Работа такая, курировать «девятку». Обложив его двумя преданными лично себе замами, Брежнев оставил за Андроповым его охрану. Это был знак доверия, мол, замов я к тебе приставить обязан по правилам аппаратной игры, но ничего личного, я тебе верю. Как и любую другую свою работу, эту – охранять и пестовать Генерального – Андропов делал не за страх, а за совесть.
Замелькали домишки Завидово, и кавалькада ушла с трассы налево, в заповедные леса на границе Московской и Калининской областей. Расположенные вплотную с сельской дорогой деревья мелькали, сливаясь, а Брежнев продолжал гнать вперед с молодецкой удалью, с заносами на, к счастью, некрутых поворотах.
– Леонид Ильич… – опять не выдержал Андропов, – неужели не страшно?
– Страшно? Не, это ерунда, – отмахнулся Брежнев. – Здесь не страшно, здесь все от меня зависит. Вот в шестьдесят первом, когда мой самолет над Средиземным морем истребитель из пулемета чуть не расстрелял, вот тогда, честно говорю, страшно было. Ни-че-го от меня не зависит, ничего… И на Байконуре в шестидесятом, после взрыва… Весь стартовый стол в обугленных телах… Вот это тоже было страшно. Потому что уже ничего не отменить. И безалаберность нашу – тоже! А не дай бог с ядерной бомбой учудят или с атомной станцией? Вот это – страшно. А на дороге я бог и царь. Все от меня зависит.
«Вот и Козлово, – с облегчением узнал Юрий Владимирович. – Все, сейчас пытка этой поездкой закончится. Колбасно-коптильный цех для разделки отстрелянной дичи… Поворот направо, и все… Ура, доехали! Аж не верится».
Брежнев лихо затормозил, и наступила тишина. На ватных ногах Андропов вылез из салона и глубоко вдохнул, оглядываясь. У крыльца скромного охотничьего домика стояли, встречая дорогого гостя, командир охотхозяйства генерал-майор Колодяжный и невысокий кряжистый Василий Щербаков, личный егерь Генерального. Чуть за ними в своей вечной потертой куртке из синтетики отсвечивал сединой на сумрачном фоне еще не до конца облетевшей дубравы улыбающийся Черненко.
– Здрав желаю, товарищ Генеральный секретарь! – взмахнул рукой Колодяжный.
– Здравствуй, Иван Константинович, здравствуй, дорогой. – Память у Брежнева на имена-отчества знакомых, их дни рождения, членов семьи была отличная: своего рода инструмент сильных мира сего. Даже едучи на охоту, на какую-нибудь дальнюю вышку, он сразу припоминал, что у егеря там есть маленькая дочка и ей надо обязательно взять подарок. – Здоров, Василий. Куда сегодня поведешь, на Большие Горки?
– Нет, – мотнул головой Щербаков. – С утра стадо у поповского омута переплыло на ту сторону, сейчас у сторожки пасутся, туда и двинем.
– Хорошо. Костя, давай. – С хитрецой улыбаясь, Брежнев повернулся к Черненко.
Тот протянул Генеральному небольшой аккуратный сверток.
– А с днем рождения тебя, Василий! Ты думал, Леонид Ильич забыл? А вот нет! – протянул он подарок и обнял товарища. – Леонид Ильич все помнит, полковник!
– Служу Советскому Союзу! – вытянулся враз повеселевший егерь.
– А звезду вечером обмоем… – Брежнев довольно потер руки. – Переодеваемся, и вперед!
Уже через пятнадцать минут охотники и егеря грузились в лифтованные «Волги». В багажники легла стопка небольших дипломатов с перекусом: по несколько бутербродов и по четвертушке коньяка в каждом. Егеря сели с ружьями. Еще не так давно это было жестко запрещено, как же – оружие вблизи Генерального у кого-то, кроме сотрудников «девятки»! Однако три года назад, в Крыму, огромный подраненный секач сумел подкрасться к охотникам со спины, и егерь лишь чудом, в прыжке, ногой в спину, успел убрать подопечного с пути мчащегося мстить зверя. У Брежнева оставался только один заряд в штуцере, чтобы остановить разворачивающегося для следующего броска кабана, и он не оплошал. С тех пор порядок и поменяли.
– Ну, все готовы? – Леонид Ильич отчетливо торопился.
Глаза его лихорадочно блестели, активно жестикулирующие руки подрагивали. Он был уже вовсю околдован охотничьей страстью и волновался так, что казалось невероятным, что сможет попасть в зверя. Однако Андропов знал – это впечатление ошибочно. На охоте Брежнев отличался молниеносной реакцией и превосходной стрельбой – зверя он клал обычно с первого выстрела.
– Поехали! – азартно скомандовал Генеральный, и охота началась.

Тот же день, поздний вечер 
Московская область, Завидово 
Леонид Ильич не любил мягких кресел и просторных помещений, оттого посиделки после охоты проводились в небольшой комнате. На стульях вдоль длинного стола с трудом бы разместился десяток. Сейчас, впрочем, здесь сидели лишь трое членов Политбюро, остальные деликатно разошлись.
На белой льняной скатерти по обыкновению лежали в блюдах копчености, разные сосисочки и присланные с Украины Щербицким маленькие, на один укус, колбаски. Была рыбка заливная и непременно квашеная капуста, очень достойная, с клюквой; чуть дальше стояли соленые хрусткие огурчики, моченые помидорчики и яблоки. Спиртного было мало: сам Генеральный за столом обычно ограничивался двумя-тремя рюмками перцовки, остальные стремились соответствовать.
– Зря ты, Юра, так мало мяса съел, – осуждающе качнул головой Брежнев и наставительно продолжил: – Надо, надо обязательно есть мясо диких животных, в нем много микроэлементов, мне врач говорил. Вот попробуй почки заячьи, их для меня тут по особому рецепту готовят.
Андропов послушно добавил в свою тарелку указанное блюдо и, наколов на вилку, отправил пережевывать.
Азарт обсуждения удачной охоты уже сошел на нет, и Брежнев размяк, окончательно придя в благодушное настроение.
– Душевно сидим, – подтвердил он наблюдение Андропова и, неожиданно повернувшись, пристально посмотрел на него: – Юра, ты что-то спросить хочешь?
Тот в который раз поразился интуиции Генерального в отношении людей. Как он их чувствует? Насквозь видит, и успешно соврать ему почти невозможно.
Андропов завидовал этой, пожалуй, сильнейшей стороне Брежнева. Тот буквально коллекционировал людей. Мог годами изучать каждого попавшего в поле зрения, постепенно оценивая в разговорах как деловые качества, так и преданность стране и себе лично. И лишь досконально разобравшись, дойдя до сути человека, он придирчиво подбирал ему подходящее место на том или ином уровне пирамиды власти – такое, чтобы можно было стоять на самой ее вершине, не сомневаясь в крепости основы. Предателей среди поставленных им не встречалось.
– Да, – согласился Юрий Владимирович. – Действительно хорошо сидим. Стоит ли портить такой вечер делами?
– Нет уж, нет уж. – Леонид Ильич придвинул к себе белый фарфоровый стаканчик с золоченой полоской поверху, сдернул с него перевязанную ленточкой бумажную крышечку. – Давай говори, я ж вижу, что ты маешься весь вечер.
Генеральный влил в себя мечниковскую простоквашу, вытер салфеткой молочные усы над верхней губой и дернул кустистой бровью, мол, излагай.
– Вопрос хочу вынести на Политбюро, Леонид Ильич, по экономике. Пока хотя бы обсудить по первому разу. Завелась у нас тут одна проблемка нехорошая. Вот… Предварительно с вами проговорить хотел. Может, не сегодня?
Брежнев поскучнел, и Андропов отлично понимал почему. Экономика – это вотчина Косыгина, единственного члена Политбюро, с которым у Генерального никак не складывались теплые личные отношения. Уважать он его уважал, и сильно, но не любил. Это была взаимная антипатия на каком-то химическом уровне. Даже увлечения у них были совсем разные: охота и бассейн у Брежнева, отдых на Черном море, песни военной поры и хоккей, а по молодости многочисленные, но несерьезные интрижки; Косыгин же был завзятый рыбак, мастер спорта по гребле, любил отдыхать в Юрмале, предпочитал баню, футбол, песни Эллы Фицджеральд и был однолюбом.
– Что там еще у тебя накопали? – проворчал Брежнев.
– Денег на руках у населения стало слишком много. Похоже, в семьдесят втором мы слишком сильно повысили зарплаты. Да и потом сплоховали, не смогли строго выдержать заложенное в том постановлении ограничение роста зарплат приростом производительности труда.
– И что теперь, люди жалуются, что денег у них слишком много? – Леонид Ильич скептически усмехнулся.
– Да нет, конечно, кто ж на это будет жаловаться, – рассмеялся Андропов и, посерьезнев, продолжил: – А вот причины дефицитов здесь коренятся. Производим товаров и услуг меньше, чем денег на руках. Люди покупают и хотят еще, а у нас больше нет. Отсюда недовольство. Но даже не это самое плохое. Понимаете, Леонид Ильич, деньги начинают весить по-разному. Кто близок к торговле и может отоварить все свои деньги, у того и достаток выше. И это разлагает наше общество. Все эти спекулянты, фарцовщики… Как зубы у акулы, одних посадим – тут же следующий ряд вылезает. Мы тут у себя посчитали, получилась тревожная картина: без внесения изменений будут появляться все новые и новые дефициты, спекуляция будет нарастать, торговцы станут еще наглее. Надо пресечь это, пока не поздно.
– И что ты, – насторожился Брежнев, – хочешь зарплаты урезать? У людей только вкус к жизни появился!
– Так вот то-то и плохо, Леонид Ильич, что вкус к жизни появился, а закусывать нечем… Из-за этого недовольство и растет.
– И если мы зарплаты урежем, то они станут довольны? – сардонически усмехнулся Брежнев.
– Нет-нет, что вы, это было бы слишком прямолинейно… Снижать, конечно, нельзя. Но вот притормозить прирост в будущем и подумать, как оттянуть уже выданные деньги из обращения, – над этим стоит подумать. Например, предложить долгосрочные вложения в сберегательных кассах на пенсию с повышенным против обычного процентом. Дать процентов пять, если человек не снимает со счета в течение многих лет. Подумать еще раз над увеличением доли потребительского импорта, может быть, какой-нибудь временный маневр здесь сделать. Может быть, чем черт не шутит, дать добро на частное строительство жилых домов в садоводствах вместо этих «шесть на шесть».
– А фонды откуда возьмешь на это строительство? – Брежнев остро взглянул на Андропова. – Фантазируешь ты что-то.
– Ну я как вариант для обсуждения, Леонид Ильич, – сдал назад Андропов. – Посовещаться бы, может, товарищи что подскажут. Я все-таки не специалист в экономике. Но вот то, что последствия переизбытка денег на руках у населения пахнут очень нехорошо, уяснил твердо. Есть проблема, Леонид Ильич, надо ее рассмотреть со всех сторон, подумать коллективно.
Брежнев переплел пальцы и опустил глаза, раздумывая. Андропов терпеливо ожидал.
– Ну хорошо, Юра, – подвел черту Генеральный. – Вноси вопрос, посмотрим, как Алексей Николаевич отбрехиваться будет. Только подготовь материалы хорошо, без всей этой мутотени заумной. Чтоб прочел и сразу понял. А то я пока от твоего рассказа не обеспокоился. Ловите этих спекулянтов, да и все.
– Сделаем, Леонид Ильич, обязательно сделаем. Недели через две тогда внесу?
Брежнев кивнул и перевел разговор:
– А что, в ФРГ эсэсовца этого РАФ казнила? Наверное, теперь вся их пресса из штанов выпрыгивает?
– Да, орут вовсю, – быстро переключился Андропов. – Пристрелили его в отместку за убийство четверки своих лидеров в тюрьме. Ну и за эту операцию в Мозамбике, по угнанному самолету.
– Мы с ними как, работаем? – прищурился Леонид Ильич.
– Приглядываем. Издали. Через Маркуса.
– Вольф – надежный человек, как и Эрик. Жаль только, что Брандта тогда подставили… Надо этого Гийома с женой из тюрьмы вытаскивать, а, Юр? Наши люди.
– Да, Леонид Ильич, работаем над этим, активно работаем, – согласился Андропов. – Надо набрать их шпионов на обмен. У нас, кстати, на редкость урожайный год в этой области. Так что поменяем обязательно.
– Да, я помню, ты докладывал… Но генерала ГРУ этого не вздумайте отдавать! Такие должны платить сполна! Здесь и кровью! Кстати, Костя, – повернулся Брежнев к тихо сидящему на уголке Черненко, – тут и твоя недоработка, отдела административных органов. Куда смотрели, когда генерала давали?!
Черненко истово закивал, соглашаясь.
– Леонид Ильич, – мягко вступился Андропов, – с этим генералом особый случай. Очень ловко маскировался. Законченный авантюрист, работал не за деньги и не за идею, а за острые ощущения. Таких почти невозможно выявить стандартными методами наших кадровиков. Так что я не думаю, что у Константина Устиновича недоработали. И, к сожалению, возможно, именно на него и придется менять Гийома с женой. Других шпионов сопоставимого масштаба нет. Остальные – обычная мелочь, просто их сейчас оказалось много.
Брежнев покраснел от негодования:
– Да он сколько знает!
– А мы и не сразу отдадим. Во-первых, мы взяли этого Полякова под свой контроль, и он согласился работать под нашу диктовку. Так что сейчас он – прекрасный канал для дезинформации противника. Когда мы его обменяем, найдем способ дать знать об этом американцам, и их доверие к его данным будет подорвано. Во-вторых, мы рассчитываем, что будем играть через него два-три года, и за это время поменяем некоторые важные методы работы. Ну и, в-третьих, самое печальное, наиболее важную информацию он так и так уже передал.
– Эх… На фронте все проще было, – огорченно вздохнул Брежнев. – Предатель – к стенке, и никаких гвоздей. И правильно это! Так и надо!
Он пробежался глазами по столу, ища что-то, а потом вспомнил, что уже выпил вечернюю простоквашу, огорченно причмокнул губами и повернулся к Черненко:
– Костя, а поставь-ка ты ту пластинку с фронтовыми песнями, где Марк Бернес поет.
Андропов расслабился, глядя на багровеющие сквозь седой пепел угли.
– «В далекий край товарищ улетает», – начал довольно музыкально подпевать Брежнев. – Юра, давай подключайся, дорогой, не грусти…
Андропов ладно вывел дуэт, и Брежнев требовательно повернулся к Черненко:
– Костя, ну!
Негромкие, чуть надтреснутые от возраста голоса наполняли небольшую комнатку.
– «Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд».

Глава 6

Вторник 1 ноября 1977 года, утро 
Афганистан, Кабул 
– Саша, я прошвырнусь до биржи. – Вилиор Осадчий погромыхал тяжелой связкой ключей, выбирая нужный, и отпер престарелый сейф. – Потолкаюсь, послушаю.
– Хуб буру, – меланхолично согласился его зам и перешел с дари на русский: – Слушай, курева прикупи, закончилось.
– Куплю. – Резидент советской разведки извлек из темного чрева сейфа четыре пухлые пачки долларов и бросил в потертый дипломат. Уже стоя в дверях, повернулся и уточнил без всякой надежды в голосе: – Ничего нового нет?
Морозов поморщился:
– Глухо. Я с Кадыровым накоротке переговорил в курилке, у соседей тоже ничего пока.
– Плохо… Неделя уж прошла. – Вилиор побарабанил пальцами по косяку. – Ладно, может, мне повезет.
«Да, плохо, – думал он, идя по коридорам посольства к выходу. – Плохо. Уплывает Афганистан, уплывает, и чем дальше, тем быстрее. Денег Дауду надо все больше, и ходит он теперь за ними к иранцам и саудитам. А кто девушку обедает, тот ее и танцует. Конечно, задел у нас хороший, крепкий: одних обученных в СССР офицеров почти тысяча, и это не считая врачей, инженеров и учителей. Но новых курсантов Дауд теперь посылает в Индию и Египет. Хорошо, что исламисты в Пешаваре с ЦРУ и Пакистаном за их спинами пока волнуют его намного сильней, чем местные коммунисты. Но какой неудачный для нас год! Сначала Брежнев в апреле в Москве передавил на переговорах, а сардар ох как обидчив…»
Осадчий сокрушенно покачал головой, вспоминая. В апреле, после государственного визита Дауда в Москву, вернувшийся с переговоров посол как-то за рюмкой водки по секрету поведал о чуть не выплеснувшемся наружу дипломатическом скандале.
– Представляешь, – раскрасневшийся Пузанов говорил быстрым горячим полушепотом, – он так походя сказал Дауду: «Раньше из стран НАТО на севере Афганистана никого не было, а теперь под видом специалистов туда проникла масса шпионов. Мы требуем их убрать». А Дауд в ответ ледяным голосом: «Мы никогда не позволим вам диктовать нам, как управлять нашей страной. Лучше мы останемся бедными, но независимыми». Встает и на выход! И вся их делегация за ним. Леониду Ильичу пришлось догонять в дверях и извиняться, мол, не так выразился… В общем, остаток переговоров прошел скомканно, программу пребывания свернули и на следующий день улетели. Теперь выправлять надо.
«Выправлять… – Осадчий с досадой толкнул дверь и вышел в залитый ярким солнцем посольский двор. – Попробуй выправи, когда только что арестовали под две сотни коммунистов. Узнать бы, что с ними… И что на них…»
Стремительный порыв ветра из-за угла взвинтил и бросил в лицо пыль. Осадчий привычно закрыл глаза и задержал вдох, пережидая. Пыль, эта мелкая афганская пыль, – она проклятие Кабула наряду с вонью из сточных канав и пронзительными криками муэдзинов ранним утром. Она везде – и на улицах, и в доме, забивает нос и исподтишка порошит в глаза. Привыкнуть к ней невозможно.
Со стороны лицея Хабибийа из старого форта на горе бухнула в небо «полуденная пушка». Значит, знакомый старик-артиллерист только что сверился со своими облезлыми наручными часами марки «Победа» и решил, что уже двенадцать дня. Ну или около того.
Как-то раз Вилиор спросил у него, проверяет ли он свои часы. Тот, подумав, ответил:
– Нам, афганцам, время знать точно не нужно. Намазов хватает.
Да, время здесь течет иначе. А иногда кажется, что и не течет вовсе.
Если оглядеться на площади у центрального банка или в построенном советскими строителями микрорайоне, то видишь вокруг мужчин в галстуках и стайки девушек в юбках выше колен, и время пульсирует в привычном для европейцев темпе.
Но со склонов гор Асмаи и Шер-Дарваза, окружающих Кабул, с недоумением и раздражением взирает на этот хаотично налепленный гигантский горный кишлак, возведенный бывшими дехканами и кочевниками. Эти саманные и глиняные домики, раскаляющиеся летом и продуваемые ледяными ветрами зимой, словно защитным валом отгораживают патриархальную страну от чуждых для нее центральных кварталов столицы. Под этим бездонным небом, что смотрело еще на Александра Македонского, все пришлое видится наносным. Посреди лабиринта глинобитных заборов ничего не изменилось с тех пор: носятся те же голопузые, грязные, оборванные дети, те же хазарейцы катят свои вечные тележки, те же ослики, которым все равно, то ли идеи Маркса, то ли ислам, то ли зороастризм, лишь бы покормили и дали отдохнуть в тени. И те же усталые, согнувшиеся водоносы набирают влагу из Кабул-дарьи в коричневые лоснящиеся бурдюки-мешки из бараньей или телячьей шкуры, с трудом взваливают их на сгорбленные спины и начинают медленный подъем в гору к жилищам бедняков.
Здесь время если и течет, то по кругу.
Осадчий проморгался от пыли, привычно чихнул и, чуть помахивая дипломатом, направился к тенистому закутку. Там он и обнаружил своего водителя, коротающего время за партией в нарды.
– Поехали, – скомандовал Осадчий. – Надо до Сарай-и Шахзада прокатиться.
Водитель со вздохом облегчения быстро перемешал фишки и, бросив огорченному сопернику торжествующее: «Работать надо, понимаешь – работать», ретировался к машине.
Сразу за коваными воротами посольства начался другой, впрочем уже ставший привычным для резидента мир. В нем на улице соседствуют советские, выкрашенные в желтый цвет «Волги» – местное такси, и семенят нагруженные овощами и фруктами ослики; строем по пять-шесть человек в ряд, не обращая никакого внимания на машины и ведя между собой оживленную беседу, едут велосипедисты, а по обочине, гордо игнорируя весь этот поток, бредет через центр столицы скромный пуштунский кочевник с караваном из пяти связанных между собой верблюдов.
Припарковались на набережной Кабул-дарьи. Сама река давала о себе знать лишь вонью из пересохшего русла. Улицы же вдоль нее представляли собой один сплошной базар: ряды духанов, лавок, мастерских, чайных и шашлычных тянутся насколько хватает взгляда. Теснота и давка, неистощимый водопад красок, звуков и запахов, что бурлит и клокочет, крутя мельницу торга.
Вилиор повел носом в сторону шипящих на шампурах кебабов из молодой ягнятины. В животе согласно уркнуло, но он пересилил этот позыв и неторопливо зашагал дальше, мимо жаровни, мимо мальчишки, продающего на вес пакору – кубики свеклы, обжаренные в кляре из нутовой муки с пряностями, мимо прилавка с орехами в сахаре и сушеными ягодами тутовника в меду в узкий тенистый проулок.
Суета рынка осталась за спиной. Во внутреннем дворе большого, кареобразного трехэтажного дома многочисленные посетители, основную часть которых составляют купцы, выезжающие в Пакистан за товаром, перемещались степенно и неторопливо, изредка останавливаясь поторговаться с сидящими на корточках или на низеньких табуретках менялами, среди которых было много сикхов. Прямо на земле на кусках брезента громоздились высоченными стопками деньги самых разных стран мира.
– Это кабульская валютная биржа, сынок, – улыбнулся несколько лет тому назад резидент, сдающий Осадчему свою должность.
Вилиор просочился сквозь толпу и вышел к цели поездки – меняльной конторе старого знакомого Амира. Злые языки говорили, что он работает на все разведки мира, вместе взятые. Врут, конечно. На КГБ он точно не работал, разве что на местную контрразведку.
Это место было знаменито тем, что здесь можно обменять не только афгани на пакистанские кальдары или индийские рупии, но и слух на сплетню. Разумеется, не всякий мог сюда зайти поболтать, только по-настоящему уважаемые люди. Надо было не только заслужить право эмитировать свою информационную валюту, но и поддерживать ее весомость. Дезинформаторов Амир быстро отсеивал, чутко оценивая достоверность тех крупинок скрытых знаний, что приносили к нему его постоянные клиенты.
Осадчий открыл дверь и зашел внутрь лавки.
– Салям алейкум, Амир-ага, – поприветствовал он читающего телетайпную ленту хозяина.
Амир поднял черные глаза на вошедшего и преувеличенно радостно воскликнул:
– Ай какой удачный день, сам уважаемый большой шурави пришел! – На правах старого знакомого он мог позволить себе изменить традиционным цветастым приветствиям, тем более говоря на родном для гостя языке. Выпускник Московского финансово-экономического института владел русским свободно и при возможности с удовольствием переходил на него. – Что дорогой гость будет: чай, кофе?
Отец Амира когда-то закончил Высшую школу экономики в Лондоне и много лет проработал в одном из крупных афганских банков, прежде чем решил, что готов работать менялой. Сына он предусмотрительно отправил учиться в Москву. А теперь сам Амир готовит своего сына Кассима к учебе в Лондоне, и если Аллах всемогущий будет к их семье благосклонен, то они так и будут чередовать места учебы наследников с Лондона на Москву и обратно, ибо достойный род должен твердо стоять на двух ногах.
Осадчий задумался, выбирая, потом кивнул:
– Чай, пожалуй.
Некоторое время они неторопливо смаковали зеленый чай, закусывая кусочками миндального пирожного с медом, и с удовольствием торговались, приближая обменный курс к «братскому».
– Эх! – Довольный Амир наконец решительно хлопнул в ладоши. – Ладно, разоряй честного торговца. Давай сюда своих американских президентов и забирай наши афганские бумажки. Кассим! – позвал он тихо сидящего в углу сына. – Отсчитай афгани для шурави и сбегай принеси нам еще сладостей. Кстати, Вилиор, я новый анекдот про Насреддина услышал.
Осадчий заулыбался. Нет афганца, который бы не знал хотя бы несколько анекдотов про этого хитреца. Вилиор коллекционировал это народное творчество, надеясь по возвращении в Союз издать эти байки в виде сборника. Хитроумный Амир об этом помнил и знал, как сделать гостю приятно.
– Дочь муллы Насреддина явилась к отцу и пожаловалась, что ее избил муж. – Амир, хитро поблескивая глазами, сделал паузу.
Резидент подыграл:
– И что на это мулла Насреддин?
– Он накинулся на дочь и избил еще раз. А потом сказал: «Если этот мерзавец колотит мою дочь, то я в отместку побью его жену!»
Они негромко посмеялись.
Вернулся Кассим и с поклоном положил перед Вилиором пачки афгани, а затем опять ушел из лавки. Осадчий, не считая, уложил деньги в дипломат, отставил его в сторону и посерьезнел. Амир дернул кадыком и сказал, степенно перебирая четки:
– Спрашивай. Хотя… Позволь я угадаю твой вопрос, шурави?
Вилиор выразительно вздохнул:
– Думаю, угадать его несложно. Но пробуй.
– «Хальк»?
Осадчий молча кивнул. Амир грустно покачал головой:
– «Хальк»… Сардар долго терпел, благо никто активнее халькистов не душил бунтующих мулл. Он смотрел сквозь пальцы на нелегальные методы работы среди пуштунских бедняков. Закрывал глаза на рост числа их сторонников в армии. Когда год назад «Хальк», несмотря на запрет политической деятельности, устроил первомайские демонстрации почти во всех городах, это им сошло с рук. Когда потом, уже на октябрьские праздники, не только устроили демонстрации, но еще и развесили в ряде провинций на центральных площадях красные флаги и портреты Ленина, – полетели со своих мест губернаторы, но не головы… Но когда сложился армейский заговор… – Пуштун многозначительно замолчал.
– А был заговор? – бесцветным голосом уточнил Осадчий.
– А шурави этого не знает?
– Не знаю, клянусь. – Осадчий энергично затряс головой.
Амир посмотрел испытующе. Пальцы его начали перебирать четки быстрее, потом он откинулся на подушки и сказал:
– Люди говорят, был. Действительно был.
«Проклятье. – Вилиор покрутил чашку с чаем, словно пытаясь разглядеть на ее дне ответ на вопрос «как жить дальше». Не нашел, и на скулах заиграли желваки. – Просто замечательно. Нам только этого для полного счастья не хватало: теперь «Хальк» в заговоры заигрался! Ведь говорили ж им сидеть на попе ровно! Полгода назад, в апреле, провели специальную встречу представителя центра с Тараки по этому вопросу, договорились, чтоб они не рыпались. Нет, втихаря от нас подготовку армейского переворота затеяли. И как, как теперь убеждать Дауда, что мы не при делах?! Наши товарищи, коммунисты… Кто поверит, что не мы за сценой дергали за ниточки?! Эх…»
– Плохо, – сказал он вслух. – Ох как плохо…
Амир погладил свою цвета соли с перцем бороду и аккуратно наполнил из длинноносого медного чайника опустевшую чашку Вилиора.
– О судьбе товарищей ничего не слышно? – задал Осадчий свой главный вопрос.
Пуштун наклонился и вполголоса ответил:
– Говорят, сегодня с утра начали расстреливать. Тараки, Амин, Хайбер…
– В Пули-Чархи?
– Нет, говорят, в личной тюрьме Нуристани.
– Где она? – быстро спросил Вилиор.
Амир покачал головой:
– Не знаю. А знал бы – не сказал. Извини, шурави.
Осадчий с тоской посмотрел на зеленый чай. Водки бы. Он знал большинство арестованных. Веселый и добродушный, поднявшийся из самых низов Тараки. Своевольный, амбициозный Амин, что пил спиртное только раз в год, на Девятое мая. Прирожденный оратор Хайбер. Младшие офицеры, восхищавшиеся СССР…
– Не грусти, шурави, – сказал сочувственно Амир и закончил на дари: – Зендаги мигозара.
– Да, – согласился, вздохнув, Осадчий. – Да. Жизнь продолжается.
Он тяжело встал и незряче двинулся к выходу.
– Шурави, дипломат…
Вилиор тряхнул головой, приходя в себя. «Ты разведчик или кто? Поплыл, как на ринге после пропущенного удара. Соберись, твою мать!»
Взял дипломат и уточнил напоследок:
– Из Пешавара ничего интересного?
– Об этих самодовольных обезьянах, достойных лишь плевка в бороду? Которые способны только теребить четки и цитировать книгу, языка которой они даже не понимают? Не приведи аллах, если они когда-нибудь дорвутся до власти в Афганистане! – Глаза Амира зло блеснули. Потом он с видимым усилием взял себя в руки. – О том, что Хекматияр создал свою фракцию в «Хизб-и-Ислами» уже знаешь?
– Да, это слышал.
– Ну тогда больше ничего интересного. Кстати, как шурави думает, – пронзительный взгляд черных глаз, – Индира Ганди больше не сможет вернуться?
– Трудно определенно сказать… – протянул Осадчий.
– Я понимаю, – мягко сказал Амир. – Достаточно ощущения, ожидания. Шурави – мудрый человек, он чувствует, как течет время.
Осадчий отрешился от окружающего мира. Индира Ганди, значит… Ну да, у кабульских менял традиционно много интересов в Индии, понятно.
– Да. – Спустя некоторое время он решительно кивнул. – Да, я думаю, она вернется. Ее так просто не выбить. Не та женщина. Да и слишком разнородны силы тех, кто ее сместил. Они переругаются, и она может вернуться. Я так думаю.
Амир прикрыл глаза, принимая ответ.
К машине Вилиор вернулся, уже собравшись. Помогла привычка мысленно укладывать услышанное в донесение. Поэтому при виде стоящего у «Волги» знакомого афганца-контрразведчика лицо его даже не дрогнуло.
– Салям алейкум, Вилиор-ага, – поприветствовал тот радостно и с оттенком торжественности в голосе продолжил: – Его превосходительство Абдул Кадыр Нуристани приглашает вас в гости на беседу. Предлагаю воспользоваться моей машиной.
Осадчий посмотрел на стоящий чуть в стороне серебристый «мерседес», который опасливо, чтобы, не дай бог, не поцарапать, огибали даже верблюды. Таких машин на весь Кабул две: у министра внутренних дел и у начальника генерального штаба.
Интересно. Очень интересно. С чего бы это вдруг Нуристани решил впервые лично пообщаться с советским резидентом, да еще и прислал за ним свою машину?
– Володя, – Вилиор дошел до «Волги» и передал дипломат водителю, – я на встречу к министру внутренних дел съезжу, а ты возвращайся в посольство.
«Вот и хорошо, будут знать, где я. И вдвойне хорошо, что спецгруппу из Балашихи прислали, – выдернут, если что», – подумал он, глядя вслед отъехавшей машине.
На экстренное сообщение о массовом аресте «контактов» центр отреагировал молниеносно: следующим же рейсом «Аэрофлота» в Кабул прибыла группа из двадцати «геологов» с глазами волкодавов. При них – молодцеватый Эвальд Козлов в роли дядьки Черномора. Пока не с боевой задачей, просто посмотреть, послушать и установить цели для возможной работы.
«Но, черт побери, зачем я Нуристани понадобился?! Это же уровень посла». – Резидент с трудом удерживал на лице безмятежное выражение.
«Мерседес» величаво переехал по мосту на правый берег, свернул на запад и пошел в разгон. Мимо пронесся зоопарк, затем они проскочили поворот к советскому посольству, промелькнул большой, утопающий в деревьях университетский комплекс, и на перекрестке ушли чуть правее, на Кампани-роуд.
«Понятно. – Осадчий откинулся на спинку сиденья и отрешился от дороги. – К водохранилищу едем. Минут десять на подумать есть».
Северный берег курортного водохранилища Карга был любимым местом кабульской верхушки. Здесь, у редкой для страны большой водной глади, в окружении поросших соснами холмов, в особо охраняемой зоне жили сам Дауд, члены бывшей королевской династии и министры.
«Интересно. Даже не в министерство, а домой? Или… Или в личную тюрьму?! Нет-нет… Тогда бы взяли иначе, пока один был. Фу… Тьфу, придет же в голову такое! – Вилиор незаметно перевел дух, успокаиваясь. – Итак, Нуристани Неподкупный. Редкая птица для этой страны, белая ворона в местном МВД. Один из основных участников переворота семьдесят третьего, после которого сразу взлетел из майора в министры. Предан лично Дауду и ценится им за это. Входит в узкий круг его доверенных людей. Муллы его ненавидят чуть ли не больше, чем самого Дауда. Да, в Пешаваре будут на этой неделе хохотать: Нуристани, их злейший враг, рубит головы «Хальку», тоже злейшим их врагам…
Что ж ему надо именно от меня? Будет обвинять нас в соучастии? Да нет, для этого есть дипломаты.
Хорошо, но на всякий случай моя позиция какая? Ничего не знаем? Глупо. Настроения-то мы знали… Встречи проводили, чтобы осадить халькистов. Буду отталкиваться от того, что это Нуристани известно. Да, наверняка известно, вряд ли Тараки на допросе смог молчать… Итак, мы знали о настроениях, считали это экстремизмом и пытались предотвратить развитие событий в этом направлении. В апреле человек из ЦК для этого приезжал, с Тараки вел беседу, осаживал. Так? Да, все это правда. Отлично, фиксирую. Этой позиции и держусь».
Машина свернула направо, не тормозя, промчалась мимо усиленного армейского поста и, сбросив скорость, уже неторопливо вплыла в ворота усадьбы.
– Прошу, – сказал сопровождающий, выходя.
Вилиор открыл дверцу, встал, потягиваясь, и огляделся.
Да, неожиданно. Будто и не на «мерседесе» пятнадцать минут ехал, а летел на самолете несколько часов. Шато под старину. Небольшой регулярный парк в окружении пушистых сосен. Голубоватое водное зеркало и горы на горизонте. Швейцария… Тихая и сонная. Умелая иллюзия. И очень дорогая, даже дорожки вымощены булыжником под Европу. Неплохо Дауд оплачивает неподкупность Нуристани.
– Красиво, – сделав пару шагов к шикарным розовым кустам, задумчиво оценил Осадчий.
Контрразведчик встал рядом.
– Да, – согласился он и добавил с хорошо слышимым сожалением: – Но в иранском посольстве розы все равно красивее. Лучшие в Кабуле. Умеют персы, ничего не скажешь…
Вилиор сочувственно покивал. Афганцы очень любят цветы. Не только женщины – мужчины. Дети иссушенных каменистых плоскогорий могут часами любоваться ими и не стыдятся этого.
– Рассказывают, – негромко и чуть мечтательно проговорил Осадчий, – пророк отказался входить в один оазис под Дамаском. Там росли необычайной красоты розовые сады. Сказал, что человеку дано войти в рай только один раз…
Контрразведчик остро посмотрел на Вилиора и, перейдя на сухой официальный слог, сменил тему:
– Его превосходительство ожидает вас. Прошу следовать за мной.
Вилиор понимающе кивнул и двинулся за провожатым.
«Почувствовал и насторожился. Профи. Ну ничего, не все сразу. Слово сказано, и слово услышано. Запомнит про пророка, при оказии расскажет друзьям и вспомнит обо мне. Пусть хрупкий, но мостик из человеческих отношений. Кто сказал, что работа разведки – это перестрелки и погони? Да ничего подобного! Ни разу не было… Нет, наша работа – это завязывание контактов, день за днем, неделя за неделей, пока они не лягут на объект такой плотной паутиной, что любое движение сил вызывает ощутимую вибрацию в сети. Конечно, медленно, да и далеко не все срабатывает. Как там классик сказал? «Труд награждается всходами хилыми, доброго мало зерна». Но есть оно, прорастает потихоньку. Оплетаем страну…»
Они вошли в небольшую библиотечную комнату, выдержанную в строгом английском стиле. Большой стол из красного дерева, на нем лишь бронзовый письменный прибор и бювар из темной кожи. Вдоль стен – высокие резные шкафы с книгами, в простенках – старинные фотографии. Да как бы даже не дагеротипы.
Почти сразу за ними зашел Нуристани. Осадчий впервые видел его так близко. Крупный, на голову выше советского резидента, широкоплечий, что редкость среди афганцев.
Прозвучали традиционные приветствия, довольно формальные. Сев на диваны, мужчины обменялись взглядами, примериваясь, словно борцы перед началом схватки. Затем Нуристани неожиданно миролюбиво улыбнулся:
– Знаете, господин Осадчий… Это моя вина, что мы не познакомились раньше. Все как-то некогда было за текучкой дней. Спихнул на заместителя… А, видимо, зря. Жаль, что сейчас наше знакомство происходит в такой неблагоприятный период времени, но лучше поздно, чем никогда, не так ли?
Вилиор вежливо наклонил голову:
– Несомненно. В конце концов я не враг вашей стране. А ваши основные противники – и наши тоже.
– Да, – кивнул Нуристани. – Все это правда. Кстати, вы не находите, что есть определенные параллели между одним отрезком вашей истории и тем моментом, который сейчас переживает Афганистан? Реформатор во главе страны, программа ускоренной модернизации, сопротивление пережитков прошлого?
– Хм… Петровская эпоха? – Осадчий вопросительно приподнял бровь, потом легко согласился: – Да, есть схожесть… То же ожесточенное сопротивление со стороны духовенства…
– Посылка недорослей для обучения за границу, – с улыбкой продолжил министр.
– Лишение бояр бороды и усов. – Осадчий выразительно посмотрел на выбритого на европейский манер Нуристани.
– Да вы что? – искренне поразился тот. – У вас тоже так было? Вот не знал. Зато у вас точно не было отмены чадры. А наш сардар еще в шестьдесят третьем первым из королевской семьи запретил своим женам ее носить. Потом уже остальные последовали его примеру. Так, что будете: чай, сок, может быть, кофе?
«Молодец, – восхитился Осадчий. – Прямо по нашей методичке шпарит. Собеседник для доверительной беседы должен быть искренним, раскованным и сочувствующим. Ну и где сочувствие?»
– Гранатовый сок, – выбрал Вилиор и пояснил: – Чай уже в глазах булькает.
– Да, тяжелый для вас сейчас период, понимаю, – мягко произнес министр и, вызвав звонком слугу, отдал распоряжение.
– Уверен, у вас даже тяжелее. – На стол перед Осадчим встал чуть запотевший темно-рубиновый бокал. Резидент дождался, пока дверь за слугой закроется. – Непросто, наверное, казнить хороших знакомых?
Рука министра чуть дернулась, лоб взбороздили складки.
– Да, – сказал он после длительного молчания. – Да. Хорошо, что Хайбер застрелился, когда за ним пришли. Я его ближе всех знал. Он же начальник полицейской академии был… Я у него учился.
Нуристани покатал желваки и продолжил с жаром:
– А все это дурацкие идеи с севера! Нельзя такую пропасть перепрыгнуть, чтоб раз – и все! Надо постепенно, шаг за шагом страну тащить!
– Мы противодействовали планам «Халька» как могли. Вы же знаете, – твердо сказал Осадчий.
– Да, мы знаем, – после небольшой паузы подтвердил Нуристани, и голос его опять стал спокойным. – И ценим это… И принятый вами риск… Если мы говорим об одном и том же.
Он испытующе смотрел на резидента, словно ожидая от него чего-то.
Резидент понял:
«Вот он, тот момент, ради которого меня привезли».
– Я не уполномочен… – Вилиор попытался скрыть непонимание за многозначительным умолчанием.
На лицо Нуристани на миг легла тень разочарования, и, словно по наитию, в голову Осадчему пришла идея небольшой игры. Интуиция вопила: «Раскачивай его, раскачивай! За этой подачей что-то есть!»
Ну что ж, ему не впервой ходить по минным полям недоговоренностей и двусмысленностей.
«В худшем случае стану крайним», – мысленно махнул он рукой.
– Я не уполномочен официально, – веско повторил он, – но в неофициальном порядке…
Нуристани нервно хрустнул переплетенными пальцами и подался вперед, впившись глазами в лицо собеседника.
«Чего же он на самом деле ждет от меня?! – лихорадочно металась мысль. – Ладно. Подставляюсь».
– Ситуация с «Хальком» для нас была сложной. Были… разные мнения. – От пристального взгляда разведчика не укрылся легчайший даже не кивок министра, а лишь намек на него. – Официально мы не могли желать их поражения, вы же понимаете? Но и победы их замыслам разумные люди тоже не желали. Ваша страна не готова к социализму и еще долго к нему не будет готова. Поэтому… – Он выдержал небольшую паузу и вплел в полотно разговора свою заготовку: – Поэтому те, кто могли, делали то, что делали.
Министр замер, обдумывая услышанное. Осадчий поразился, увидев на его лбу легкий блеск испарины.
«Ну, угадал?»
– Хорошо, – медленно проговорил Нуристани, машинально поглаживая подлокотник. – Но тогда почему так странно были переданы сообщения? Не через вас?
«Ого… – Осадчий на короткий миг остолбенел. – Никак я вляпался в игру, которую ведет Центр?»
Разговор, начавшийся спокойным ручейком, внезапно обернулся бурным горным потоком, несущимся сквозь зубастый каньон, и теперь любое неловкое, сказанное наугад слово грозило резиденту катастрофическим ударом о подводный валун. Случайно развалить игру Центра…
«Спокойствие, главное – спокойствие. Выгребай».
– Хм… – Осадчий, выгадывая мгновения, глотнул сока. – Разные мнения… Они были и в Москве, и здесь. Одни больше работали с хальковцами, например, наши военные советники, и по инерции дорожат этими контактами, другие меньше. Поэтому… Поэтому традиционные каналы связи с нашей стороны было решено не задействовать. А с вашей стороны… У афганцев тоже бывают разные мнения… И разные убеждения. Да и ваша же пословица говорит, что афганцем нельзя завладеть, его можно только взять напрокат. Вы понимаете, о чем я?
– Понимаю. – Министр словил намек на лету и опять нервно хрустнул пальцами. – Понимаю, да. Но вы же резидент? Вы же знаете, кто из афганцев… э-э… взят напрокат? Неужели их так много, что до меня, их не задев, не дойти?
Осадчий потер подбородок, всерьез, не напоказ задумавшись. Ответ имелся, но поймет ли потом эту откровенность начальство? Конечно, с одной стороны, это не бог весть какой секрет, основной противник знает. С другой – все же секрет. А с третьей – игра по выстраиванию отношений с министром может стоить свеч. И он решился:
– Дело в том, Абдул-ага, что у нас не одна внешняя разведка. – Осадчий со значением заглянул в темные глаза напротив. – И мы соревнуемся. И это максимум, что я могу вам сказать.
– О как… – протянул с завистью Нуристани. – Большая страна СССР, богатая. Я вас понял, шурави, это объясняет основное. И, да, сказанное останется между нами, обещаю. Думаю, к теме «взятых напрокат» афганцев мы с вами еще будем неоднократно возвращаться в спокойной рабочей обстановке. Пока же я хочу сказать следующее. Мы… – Он на миг запнулся, формулируя. – Мы крайне высоко оценили ту информацию по заговору «Халька», что поступила к нам из Москвы. Крайне. Вилиор-ага, я сейчас оставлю вас на несколько минут. Надеюсь, что наш разговор через короткое время продолжится в другом составе. Теперь наша очередь делать шаг навстречу.
Дверь за министром закрылось, и Осадчий смог отпустить с лица доброжелательную маску.
«Ох! Не может быть… А как иначе его понять? Центр слил заговор «Халька»? А как вообще о нем узнали, кто? Неужели соседи? У меня же данных не было. Атташат раскопал? Или Горелов и его военспецы? Они с офицерами-хальковцами больше всех работают. Черт, а я все прохлопал… Но… Нет, даже накопав, само ГРУ такое решение принять не могло. Не верю… Это политическое решение. А значит, Центр… – Мысли постепенно укорачивали свой бег, и Осадчий начал успокаиваться, оценивая открывшуюся картину в целом. – А красиво Центр сработал, да. «Хальк»… Да «Хальк» сам отринул наши рекомендации. Встали на путь экстремизма вопреки советам и требованиям Москвы. Поставили под угрозу не только себя, но и «Парчам», да и межгосударственные отношения. Это уже и не марксизм. Какой социализм в Афганистане! Это маоизм какой-то, «винтовка рождает власть». И правильно от них избавились. Зачем нам маоисты под боком!»
Предполагаемая схема игры постепенно выкристаллизовывалась под его мысленным взором. Судя по намекам и недомолвкам, Осадчий только что превратился в канал неформального политического общения между политическим руководством Афганистана и кем-то в Москве. Вот только кем?
Осадчий негромко вздохнул. Да, придется прыгать через голову непосредственных начальников и идти к председателю напрямик. Как резидент он имеет на это право. Неизвестна степень информированности его непосредственных руководителей о принятом центром решении. Но уж мимо Андропова это никак пройти не могло. А председатель разберется, как с этим каналом дальше работать.
За приоткрытым окном раздались приближающиеся звуки автомобильного мотора, потом хлопанье дверок. Осадчий подошел к простенку и аккуратно выглянул во двор. Из подъехавшего «мерседеса» выбралась необычайно высокая и узкоплечая фигура.
Ого! Перепутать невозможно. Это Наим Дауд, формально – министр иностранных дел. Неформально же двоюродный брат премьера – второй человек в государстве, голос сардара на закулисных переговорах с такими же, как он, доверенными лицами президентов и шейхов.
Осадчий вернулся в кресло и приосанился, ожидая. На уровень общения с людьми такого ранга он еще никогда не выходил.
Спустя пару минут дверь открылась, впуская дорогого гостя министра. Следом тенью зашел и сам Нуристани.
Наим неторопливо поздоровался, расселись.
«Циничен, мудр, в глазах усталость», – сформировал первое впечатление Осадчий.
– События последнего времени, – негромко, но веско начал Наим, обращаясь больше к столешнице, чем к советскому резиденту, – печальны для нашей страны. В то время как главный враг собирает силы в Пешаваре, между теми, кто пять лет назад свергал монархию, возникла смута. Наши сердца плачут… Мы понимаем, что и вам было непросто принять то решение. Но теперь, благодаря этому вашему шагу нам навстречу, мы сможем оставить за спиной все те шероховатости, что возникали между нашими странами в последнее время. Знаете, – он впервые прямо посмотрел в глаза Осадчему, – как говорят: если хочешь иметь друзей, будь другом. Вы поступили как наш друг. Мы это оценили. Теперь мы готовы к быстрому восстановлению наших отношений. Мы пойдем навстречу вашим пожеланиям и постепенно заметно уменьшим число западных специалистов, работающих на севере нашей страны. Мы готовы и впредь посылать курсантов на обучение в СССР. Также мы надеемся на дальнейшее расширение взаимовыгодного экономического сотрудничества между нашими странами и имеем в этой области конкретные предложения. Это все будет обсуждаться по обычным дипломатическим каналам. Однако есть некоторые вопросы, которые мы бы хотели прояснить через вас.
Осадчий сдержанно кивнул. Он уже понял, что разговор как таковой закончен. Сейчас его задача – дословно запомнить то послание, что хотят передать в Москву афганцы. Послание, которое он будет через пару дней излагать Андропову.
– Во-первых, мы хотим передать вам выдержки из допросов. Они подтверждают и детализируют вашу информацию. – Наим повернулся к Нуристани.
Тот извлек из ящика стола и передал Осадчему тяжелую папку.
– Во-вторых, мы полагаем, что вы вполне могли бы ограничиться только нашим послом и не приплетать в качестве дублирующего канала САВАК. Мы понимаем, почему вы так поступили… Но на будущее будет правильнее выстроить прямой канал между теми людьми в СССР, которых вы представляете, и нами. Абдул-ага, – он указал на Нуристани, – обсудит с вами технические подробности. И, в-третьих, мы готовы обсудить с СССР судьбу ряда арестованных членов «Халька». Из, так сказать, рядового состава. Готов ли будет СССР принять этих людей к себе?
Осадчий выдержал паузу и ответил на выверенном канцелярите:
– Ваше превосходительство, я немедленно вылечу в Москву и передам все сказанное вами своему самому высокому руководству. – Он подчеркнул тоном последние слова. Наим и Нуристани коротко переглянулись, и лица их чуть просветлели. – Я не готов предсказывать политические решения, но, исходя из имеющихся прецедентов, убежден, что СССР сможет предоставить убежище лицам, упомянутым вами. И, как я уже говорил его превосходительству, мы с большой симпатией следим за вашими трудами по модернизации страны и искренне желаем вам большого успеха, а вашим врагам – бесславного поражения.
Наим встал и протянул руку поднявшемуся навстречу Осадчему:
– Как у нас говорят, то, что началось с трудностей, завершается удачей. Пусть то, что произошло, останется последней трудностью между нами.
Дверь за Наимом закрылась, и Нуристани махнул в сторону кресла:
– Садитесь, Вилиор-ага, в ногах правды нет. Вы разделите со мной трапезу? Мой повар просто фантастически готовит палау-е шахи. Из четырехмесячной ягнятины, с фисташками и чесноком – чудо как хорош… А потом обсудим механизм связи. Я ведь правильно понял, что вам желательно не светиться перед своими?

Среда 2 ноября 1977 года, утро 
Ленинград, улица Чернышевского 
Фред уже успел побриться, но все равно ночь в «Красной стреле» оставила на резиденте свой неизгладимый отпечаток: он был взъерошен, как воробей после купания в луже, с запутавшимся в волосах мелким пухом. Синти демонстративно сморщила носик, оглядела руководство и злорадно констатировала:
– Хорош… – после чего двинулась к тумбе за пайкой утреннего кофе. Обобрать лишний раз шефа вовсе не грех, иначе для чего он привозит сюда хороший бразильский?
– Да уж, – согласился Фред, ухмыляясь и потягиваясь. – Опять подушки дырявые в купе. Специально, что ли, подкладывают именно нам, никак не пойму… Хоть самолетами летай, но уж больно у них тут салоны вонючие. Сразу блевать тянет. Лучше уж пух, у меня на него аллергии нет.
Синти развела мелкий порошок кипятком и с удовольствием присоседилась к пышущей жаром батарее, чувствуя, как постепенно сходит на нет проклятущая зябкость ленинградского утра.
Дверь приоткрылась, и в проем просочилась сладкая парочка. Карл занял привычный полутемный угол и запыхтел трубкой, а Джордж оседлал ближайший стул.
– Ну как? – с нетерпением вопросила Синти у шефа, занявшего наконец свое место во главе стола.
Вот что хорошо на этой станции ЦРУ: никто не пытался оттереть автора от перспективной идеи. Придумал – давай рули. Поэтому после того, как Синти осенило насчет английских школ, отношение к поиску инициативника приобрело для нее личное измерение. Она впервые почувствовала настоящий охотничий азарт. Она найдет. Должна найти, для себя. А уж потом решит, как эту карту играть…
– Все на мази, – начал Фред рассказ о московской поездке. – Роберт летал в Лэнгли, твоей идее дали ход. Хвалят, кстати, гордись. Русские схарчили идею насчет обмена влет, даже нас теперь торопят. По плану после Нового года заезд. Мы сейчас у себя русистов молодых подбираем, чтоб не леваки и были готовы поработать на нас. Так что, – Фред бросил взгляд на рисунок уха, висевший сразу под портретом президента, – через пару месяцев у нас появится шанс.
– Что, Роберт из-за моей идеи летал? – недоверчиво уточнила Синти.
– Да нет, – отмахнулся Фред. – У них там сейчас свои танцы с саблями.
– «Стрелец»? – уточнил Карл и после подтверждающего кивка Фреда добавил: – Да, я тоже что-то такое слышал. Лажа, по-моему. Подстава кагэбэшная.
– Ну не знаю… – неуверенно протянул Фред. – Лэнгли сильно давит на Роберта. Очень хочет.
– А что, что за «Стрелец»? – влезла Синти.
– Да новый русский инициативник, – отмахнулся Фред. – Слил заговор леваков в Афганистане, причем очень оригинально: стрелой в окно иранского посольства.
– Я б так этому не радовался, – меланхолично заметил Карл. – Были мы в том Афганистане… И не только в столице. Мерзкая страна… Кстати, знаете, что Британская империя с нее начала разваливаться? Они первые силой оружия получили независимость.
– После нас, – твердо сказал Фред.
– Ну да, если нас не считать. Но у нас особая ситуация. Все же это была война колонистов и метрополии. А в остальных случаях выступали местные туземцы. Вот афганцы – первые туземцы, что ушли из империи силой оружия.
– А почему б не радовался? – с интересом уточнила Синти. – Чем меньше леваков по периметру СССР, тем лучше.
– А… – раздраженно отмахнулся Карл. – Эти халькисты те еще ребята были. Марксизма в них – только тонкая пленочка на поверхности. КГБ с ними слабо работал, упор был на вторую социалистическую партию – на «Парчам». Пытались их объединить, но это как кошку с собакой поженить… Так что могли и слить сами, ради союза Дауда и «Парчама».
– Вряд ли. – Задумавшийся было Фред отрицательно покачал головой. – КГБ левых не сдает. Не припомню ни одного случая. Уж на что РАФ им поперек горла сейчас стоит, и то… Да и в Палестине… Нет, уверен, что нет.
– Забавно. – Синти старательно сгребла ложечкой молочно-кофейную пенку и с удовольствием ее слизнула.
– Что забавно? – уточнил Фред благодушно.
– Ну… – Синти покрутила кистью, подбирая под ощущения слова. – Опять очень нестандартный односторонний канал связи, как из шпионских романов. Прямо закон парных случаев. – И она захихикала.
Никто ее не поддержал, и Синти заткнулась, уж очень нелепо звучал одинокий смех в наступившей тишине.
– Что, опять глупость сказала? – обреченно уточнила она.
– Твою мать… – Фред сбросил оцепенение, ошарашенно поморгал и слепо зашарил в тумбе стола. Достал бутылку виски и со вкусом повторил: – Твою ж мать… А ведь верно!
– Устами младенца… – многозначительно хмыкнул из угла Карл.
Фред торопливо открутил пробку и щедро набулькал виски в кофе с молоком. Ирландец, что с него взять.
– Да не факт. – Джордж с сомнением покачал головой и требовательно протянул Фреду свою чашку. Бутылка булькнула еще пару раз, и по комнате уже отчетливо потянуло «Джеймсоном». – Но параллель интересная. Надо бы запросить сравнительный стилистический анализ текстов.
– Я Роберту запрос направлю. Прямо сейчас, – с готовностью кивнул Фред. – Когда там «Стрелец» стрелу иранцам закинул? В конце августа? Эх, отпуска, каникулы… Плохо, не зацепиться. Да еще КГБ с весны прессует…
– Между прочим, – Джордж пошевелил ноздрями, втягивая аромат, и с явным удовольствием пригубил напиток, – похоже, КГБ проводит активную операцию в городе. Плотную такую. На днях обратил внимание, что закрашивают на здании пятно, оставшееся после снятия почтового ящика. Походил потом по району… В общем, число почтовых ящиков резко сократилось. А оставшиеся, вероятно, пасут стационарные посты. По крайней мере, в одном месте явно видел скрытый пост наблюдения.
– Хорошо, что наш объект мимо почты работал, – заметил Фред.
– И еще… – веско добавил Джордж. – Последнее, но не менее важное. В воскресенье, пока у фалеристов терся, слышал разговорчик, мол, проверка из органов в отделе кадров института, заявления на отпуска шерстят. Полагаю, ищут какой-то почерк.
Фред чуть подумал, а потом легкомысленно отмахнулся:
– Да ладно. Они вечно каких-то диссидентов ловят. Нам от того работать легче.
– Оперативников у почтовых ящиков рассадить, чтоб доморощенного диссидента поймать? – хмыкнул из угла Карл. – Нет, тут что-то посерьезнее.
– КГБ… – развел руками Фред. – Это, мать твою, КГБ, Карл. Кто знает, что у них на уме?

Глава 7

11 ноября 1977 года, утро 
Ленинград, улица 8-я Красноармейская 
– Орегано, орегано, – проворчал я, принюхиваясь к перетертым сушеным листьям. – Душица обыкновенная как есть… И что тень на плетень красивыми названиями наводить?
Радио пропиликало в последний раз, и начались новости. Я привычно навострил уши.
– …девять мраморных подземных дворцов сегодня впервые встретили жителей Ташкента, – сообщил приподнято-радостный мужской голос. – Первая линия подземной электрички протяженностью двенадцать километров принята в эксплуатацию на год раньше планового срока…
Я достал из кухонного пенала небольшую ярко-красную жестяную банку и ссыпал в нее получившееся мешево. Кто сказал, что смесь итальянских трав нельзя в СССР изготовить? Все можно, было бы желание. Душица есть, базилик на рынке продают вовсю, даже чабер нашел у бабульки.
– …есть миллиард кубометров газа в сутки! Этот подарок работников газовой промышленности к шестидесятилетию Великого Октября – результат напряженной повседневной работы. – Из репродуктора полетел звонкий женский голос. – Вчера же состоялся пуск еще одной, уже четвертой ветки газопровода «Сияние Севера». Еще на тысячу триста километров увеличилась протяженность магистральных газопроводов нашей Родины…
«Вот теперь заживем. – Я быстро нарезал помидоры, посолил, присыпал сахаром, молотым перчиком, свежеизготовленной смесью и шлепнул в раскаленное масло. Они радостно зашкварчали, и по кухне поплыл, выдавливая обильную слюну, нездешний аромат. – Определенно, жизнь налаживается».
Да, изобилия продуктов в магазинах нет, но были б руки и желание, и расцветить свой рацион не так-то и сложно.
Я перевернул размякшие с одной стороны помидоры на другой бок, а затем вбил на свободное место три яйца и слегка их помешал. Подтеки желтка смешались с ароматным томатным соком, превращаясь в соус. А вот теперь поверх помидоров тонкие ломтики пошехонского, и все, лови момент.
– …Ульяновский автозавод начал выпуск электромобилей…
Решительно отключил газ. Готово! Это очень важно – не передержать яичницу, иначе станет сухой и безвкусной. А теперь на гренки ее, на подрумяненные гренки из городской булки.
Я окинул взором большую, празднично выглядящую тарелку и захрустел, торопливо сглатывая растекающийся желток. Лишь после нескольких даже не съеденных, а заглоченных кусков смог перейти от жора к питанию. Теперь можно и с газетами проработать.
Вот уже больше двух месяцев как я очень внимательно и вдумчиво вычитываю их от корки до корки. А по вечерам слушаю новости в метровом диапазоне: Би-би-си в обязательном порядке, «Голос Америки» и «Дойче Велле», иногда разбавляя их «Радио Франсе» и «Голосом Израиля».
Я ждал, считая дни. Попал я теми стрелами в историю или нет? Где, мать вашу, отклонения?!
Нервничал, а для разрядки с иронией и чувством собственного превосходства наблюдал за попытками моих советских адресатов установить обратную связь. Майор Гремлин, лейтенант Орков и прапорщик Эльфян прописались постоянными корреспондентами на третьей странице «Красной звезды». Они писали и порознь, и всем творческим коллективом. Даже названия их статей прозрачно намекали: «Выйти на связь», «Ожидание резидента», «Мы вас ждем». В текстах же легко расшифровывались обещания «ноги мыть и воду пить». Потом даже проскочило «В гости к этрускам», вызвав у меня глумливую усмешку. Я ждал, волнуясь все сильнее и сильнее.
Первая ласточка прилетела от «Голоса Израиля». Неделю назад в новостном выпуске короткой строкой промелькнуло, что «по информации от осведомленных источников, в столице Афганистана силами безопасности проведены аресты среди участников антиправительственного заговора. По оценкам, число арестованных, большинство из которых – армейские офицеры, составляет несколько десятков человек».
Тогда меня как волной накрыла эйфория, накрыла и мягко, но неумолимо вознесла на вершины интеллектуального блаженства. Есть, попал, ай да удачливый я сукин сын! Есть первый зримый признак отклонения истории от знакомой колеи. Я, это я, я ее свернул, своротил в сторону! Я вошел в число людей, творящих историю, впервые за обе свои жизни. Теперь эта новостная строчка – мой отпечаток на истории, моя отметина, зарубка. Сам решил, сам придумал как, сам провел операцию.
Все рефлексии по поводу погубленных мной судеб я загонял в самый темный омут своего разума и чутко следил, чтобы это неназываемое «нечто», таящееся в глубине, под слоем осознанного течения мыслей, не всплыло на поверхность. Как только краем внутреннего ока замечал какое-то движение в том дальнем углу, тут же мысленно лягал, притапливая, чтобы не нарушалась прозрачная благость дневного бытия. В наказание страшные картинки прорывались в сны, и я, холодея, просыпался рывком, словно стремясь сорваться с пыточного станка, а после долго ворочался, приглаживая взбаламученные мысли и зализывая на совести раны.
«Ничего, – думал я. – Ничего. Это того стоит. СССР с Афганистаном и СССР без Афганистана – это две большие разницы. Не говоря уже о самом Афганистане. И пусть я единственный, кто может в этом мире это оценить, мне этого достаточно. Ну… Должно быть достаточно». Успокоив себя так, я проваливался обратно то в зыбкие, словно сотканные из розовой паутины, то в тяжелые, словно топор мясника, сны.
В последующие дни сообщения о неудавшемся заговоре перекочевали на другие радиоволны, не балуя, впрочем, подробностями. Лишь сегодня я впервые обнаружил следы события в советском информационном пространстве. И вот я в который раз перечитываю, вбирая навечно в память, короткую, на три небольших абзаца, заметку с третьей страницы «Правды». Доклады посольских и разведок, пройдя через горнило обсуждений в ЦК, и даже, вполне вероятно, через Политбюро, выкристаллизовались в чеканную позицию, каждое слово в которой имеет свой вес.
Я прикрываю глаза и медленно прокручиваю в уме текст. «Правительство Афганистана обезвредило группу заговорщиков крайне левого толка».
Так… «Обезвредило» – значит, хотели нанести вред. Заговорщики – не наши, наши «заговорщиками» не бывают.
«Безответственные элементы, потерявшие связь с марксизмом-ленинизмом, нанесли вред мировому коммунистическому движению…»
Еще раз, для всех: заговорщики не с нашего двора. Осуждаем.
«Небольшая группа экстремистов демагогией вовлекла в заговор некоторое число искренних патриотов…»
Вот здесь не понял, кого выгораживаем? Рядовых членов «Халька»? Хорошо, если так. Очень хорошо.
В завершающем абзаце – несколько фраз лидера афганских коммунистов Бабрака Кармаля с призывом к единству всех левых сил страны и коротко – сообщение о его предстоящем визите в СССР.
Тоже понятно, «Парчам» призывает остатки «Халька» влиться в свои ряды, а визит в Москву сразу после разгрома левацкого заговора дает этой партии определенную защиту внутри страны.
Жаль, что радио Кабула никак не ловится. Я б послушал.
С сожалением протер коркой остатки растекшегося по тарелке соуса и перевернул лист. Так, что у нас сюда, на четвертую полосу согнали?
«Сегодня шахтерский Донбасс с глубокой скорбью проводил в последний путь выдающегося новатора производства». Угу, похороны Стаханова в Торезе.
Мощный взрыв в столице Ливана. Забастовка государственных служащих в Италии. Подпольная торговля новорожденными в Париже. Продолжается извержение вулкана Этна на Сицилии. «Спартак» заканчивает свой год в первой лиге матчем против грозненского «Терека».
В рубрике «новые имена» – фото дебютантки кино Ирины Алферовой. Короткое интервью с восходящей звездочкой. Я, кривовато улыбаясь, наискосок пробежался по рассказу о том, как глубоко перевернуло и перепахало ей душу вживание в роль Даши в киноромане «Хождение по мукам». Хотя кто знает? Вдруг я перебарщиваю с цинизмом?
Ну что ж, теперь за официальную часть, на первую страницу. Встреча Брежнева с Луи Арагоном – имели теплую дружественную беседу.
Торжественное заседание в Кремле, посвященное 60-летию революции. Приветственное слово Суслова… Я пробежался глазами по выступлению Михаила Андреевича. Слова в нем были приглажены так, чтобы, не дай бог, не потревожить ни одну извилину у слушателя. Текст соскальзывает с мозга, как вода с тефлоновой сковороды. Хорошо хоть короткий.
А что наш дорогой Леонид Ильич? И я углубился в доклад Генерального «Великий Октябрь и прогресс человечества».
Сразу стало ясно, что Брежневу и Суслову писали разные люди. Если за велеречивостью Суслова невозможно обнаружить мысль, стоящую обдумывания, то в тексте Брежнева, выполненном энергичным и порой даже рубленым слогом, каждый второй абзац взывал к диалогу. Странно, в прошлый раз я этого не замечал.
Вот, например, я зацепился взглядом за кусочек текста: «Подводя главный решающий итог шести десятилетиям борьбы и труда, можно с гордостью сказать: «Мы выстояли, мы выдержали, мы победили!»…»
«Ох! – проворчал я про себя. – Знал бы ты! Да не победили еще, дорогой товарищ. Дальше надо стоять и выдерживать…»
«…Октябрь доказал возможность коренного изменения политических основ общества. Получен ответ на самый острый, самый животрепещущий вопрос политики: является ли монополия эксплуататоров на власть вечной или она может и должна быть заменена властью трудящихся…»
«Вот как бы и да, но тут же и нет. – Я потер лоб. – И ведь на самом деле вопрос о неразрывности связи между властью и капиталом является одним из основных. Именно неверие в то, что эту связь можно разорвать, и толкнуло основоположников на тезис об отмене частной собственности. Социал-демократы же считали возможным народовластие даже в условиях господства частной собственности. И кто оказался прав? Знаю ли я ответ даже сейчас?»
Я оторвался от мыслей и бросил обеспокоенный взгляд на часы. Так, еще пяток минут есть. Что там дальше?
«…экономический потенциал страны за последние 10 лет почти удвоился. Уровень реального благосостояния граждан вырос на 60 процентов. На 30 процентов вырос жилой фонд. Удвоен выпуск продукции народного потребления, в два раза вырос и розничный товарооборот…»
Впечатляет. Жаль, что следующие десять лет были совсем иными.
«…будущее нашей экономики – в повышении эффективности. Иного пути обеспечить динамичное развитие у нас нет…»
Ох верно, Леонид Ильич, ох и правильно. Только как?! Я покачал головой и продолжил чтение.
«…заглядывая в будущее, мы должны сделать и еще один вывод. Все большую роль будет играть уровень сознательности и гражданской ответственности. Воспитывать в человеке устремленность к высоким общественным целям, идейную убежденность – одна из самых первостепенных задач. Здесь проходит очень важный фронт борьбы за коммунизм…»
Я вскочил, сложил посуду в раковину и принялся стремительно облачаться в форму. Опять Брежнев прав. Только как победить на этом фронте? Нет, идея есть, но смогу ли я ее реализовать? Хватит ли харизмы?
– …третья партия финального матча претендентов, проходящего в Белграде, – донеслось из радио, и я прислушался, осененный неожиданной догадкой, – завершилась поражением советского гроссмейстера Бориса Спасского. Таким образом, счет в матче стал на пол-очка выше в пользу претендента.
Я в сердцах громко хлопнул ладонью по лбу и криво улыбнулся. Дошло наконец. Понял, почему Яся в последние дни ходит как не от мира сего. Матч претендентов в Белграде! А я чего только не напридумывал про своего агента влияния.
Надо отловить и допросить с пристрастием, вдруг что подскажет. А то стоит у меня на любовном фронте какая-то невнятная погода. Вроде и солнышко посвечивает, и откровенного ненастья нет, но порой из милых глаз сквозит опасливым холодком стерегущая мое неловкое движение зима.
После кошмара начала сентября, когда я несколько дней ходил как выпотрошенный, а Томка шарахалась от меня, как черт от ладана, наши отношения заметно выправились, особенно после разговора по душам во время ее болезни. Теперь мы легко болтаем и вместе смеемся. Я провожаю ее из школы, и это уже ни у кого не вызывает насмешек. Порой мы вместе ходим по магазинам, и тогда я тащу сумку с продуктами. Я даже недавно правил ей произношение в стихотворение Бёрнса. Да уже ее бабушка, встречаясь со мной на улице, приветливо мне улыбается! Но, черт возьми, между нами так и висит незримая, но вполне осязаемая грань, пересекать которую не стоит. Какой там положить руку на талию? Какое повторение весенних поцелуев, о чем вы?!
«Эх, Тома, Тома… – Я поправил галстук, а потом, не удовлетворенный результатом, перевязал его заново. – Откуда этот ледок? Как же мне его проломить?»

Тот же день, чуть позже 
Ленинград, 8-я Красноармейская улица 
Яся сидела на невысоком подоконнике и болтала ногой, буравя взглядом потертую на сгибах газету «64». Я подкрался со спины и тихонько дернул за одну из прядок.
– Ай! Ты чего?
– Признавайся, ты за кого? – Я присел рядом и тоже заболтал ногой.
– В смысле? – Яся недоуменно состроила брови домиком.
– За Спасского или за Корчного? – залихватски подмигнул я.
– А… – заулыбалась она, поняв. – Я за шахматы!
Мне стало интересно.
– А кто выиграет, как думаешь?
– Спасский, – не задумываясь, ответила Яся. – Он сейчас на вершине своих возможностей, а Корчной уже начал спускаться. Возраст. – Она огорченно развела руками. – А потом Спасский Карпову проиграет.
Я хмыкнул. И ведь не скажешь: «А вот и не угадала!»
– А мотивация? У Корчного она явно выше, ему есть что доказывать. – И, приглушив голос, добавил: – А гражданин Советского Союза Спасский и так в Париже постоянно проживает. Сладко спит, вкусно ест… Ему выше головы прыгать уже не надо.
Яся аккуратно сложила газету и засунула ее в портфель. Потом посмотрела мне в глаза:
– Я такого не слышала. А вот Корчной – антисоветчик. Но я все равно за шахматы.
– Вот, кстати, – возразил я, – как раз Корчной-то ничуть не антисоветчик. Он против СССР никаких заявлений не делал. Ну остался на Западе, да, но про советский строй молчит, как рыба об лед. А вот твой Спасский, между прочим… – Я многозначительно замолчал.
– Ну уж мой… – Яся неожиданно ткнула мне пальцем в бок.
– Ай! – Теперь пришла моя очередь взвизгнуть. Боюсь щекотки, да.
– Давай договаривай, раз начал. – Яся опять нацелила палец на мой бок и угрожающе им пошевелила.
– Так вот, – капитулировал я, – твой Спасский знаешь, что про Кереса сказал? «Его судьба несчастна так же, как судьба его страны».
– Керес, Керес… Хм, он из Таллина. – Яся многозначительно поиграла бровями. Дошло.
– И в шестьдесят восьмом Спасский вел себя неправильно, – продолжил ябедничать я.
Яся недоуменно взглянула на меня:
– В шестьдесят восьмом? А что тогда было?
Я только крякнул и спустился с подоконника:
– Пойдем, звонок скоро.
Мы неторопливо побрели в сторону класса, и я перевел разговор на безопасную тему:
– Ты меня на день рождения приглашать вообще собираешься или мне придется напрашиваться?
Сработало, у Яси даже уши немного порозовели.
– Конечно! Просто еще три недели. Я думала потом пригласить, – заоправдывалась она, заглядывая мне в глаза. – Приглашаю!
– «Потом», – проворчал я шутливо. – Мне ж надо успеть подарок сделать.
– Сделать? – Яся сразу уловила главное.
– Ну да… Я тут кройку и шитье осваивать начал, – признался доверительным тоном. – Завтра сантиметр принесу, хорошо? Уединимся на переменке, и я замерю твой гибкий стан.
– А если серьезно? – фыркнула она.
– Серьезно, – подтвердил я кивком.
Яся испытующе посмотрела на меня, а потом звонко, на весь коридор, засмеялась. На нас стали оглядываться.
– О! Дюх, это так мило! Ты сошьешь мне передник?!
Теперь теплом залило мои щеки.
– Я сошью тебе штаны из березовой коры, – пообещал я зловеще. – Если ты и впредь будешь так же громко разглашать интимные подробности нашей дружбы.
– Да ладно, ладно, – защебетала Яся, успокаивающе поглаживая меня по плечу. – Просто это так неожиданно. В любом случае я буду с нетерпением ждать твоего подарка.
Я покосился на нее с подозрением.
– Правда-правда! В четвертом классе, – Яся со вздохом начала загибать пальцы, – Сеня подарил мне выжженный на фанерке рисунок «Ракета в космосе». В пятом – Пашка принес сплетенную из капельниц оплетку для авторучки, из трубочек в два цвета, йодом и зеленкой крашенных. Симпатичненькая такая. А в шестом Сеня опять отметился: приклеил к фанере «Портрет незнакомки» из «Огонька» и залакировал в три слоя. Красиво получилось, висит у меня над кроватью. Так что неси свой передник, не стесняйся.
– Хорошо, – покорно согласился я. – Будет тебе и передник, будет и задник, все будет. Я таки перед тобой в долгах, как в шелках.
Разговор внезапно замер, словно корабль, со всего маха налетевший на риф.
Яся, посмурнев, что-то обдумывала, глядя куда-то в сторону. Потом тряхнула головой, поправляя волосы, и сказала:
– Да все нормально ты делаешь. Не торопись.
– Да я и не тороплюсь. – Фраза выдавилась из меня неожиданно сипло, и я прокашлялся.
– И правильно. Тома сейчас сама себе не верит. Перепроверяет себя разумом, перестраховывается. Пройдет потом, нужно время.
– И это тоже пройдет, – согласился я с печалью в голосе и открыл дверь в класс, пропуская Яську вперед.
Верю – пройдет. Побыстрее бы только.

Тот же день, несколько часов спустя 
Ленинград, Лиговский проспект 
– Кто? – раздалось глухо из-за двери.
– Это Гагарин, Степан Васильевич, про нас договаривались, – зачастил мой агент.
В образовавшемся проеме возникла могучая фигура.
«Словно медведь на задние лапы встал». – Запрокинув голову, я посмотрел на обещанного эксперта по джинсам. Он, в свою очередь, с сомнением взглянул на меня, потом как-то обиженно – на Гагарина.
– Этот, что ли? – Степан как-то сразу потерял к нам интерес. – Давайте быстрей, у меня еще дел куча.
– Этот, этот, – мелко закивал Гагарин, торопливо снимая ботинки. – Вы удивитесь… Давай быстрее, – зашипел он мне, поддергивая носки.
Так в носках по коридору и пошли: впереди вразвалку хозяин квартиры, за ним – вровень ростом, но ровно в два раза уже в плечах Гагарин, замыкал шествие я.
– Ну давай, что ли, – кивнул мне эксперт, когда мы зашли в комнату.
Я извлек из сумки джинсы, раскатал и протянул:
– Значит, так. Это – мой самопал. Я считаю, что качественный. Насколько – хотелось бы услышать от вас.
Степан солидно кивнул, принимая. Встряхнул и, вытянув на руках, неторопливо прошелся по джинсам взглядом. Повернул. Затем совершенно неожиданно для меня понюхал. Взял со стола лупу и изучил деним снаружи и, вывернув брючину, внутри. Подергал, смял, отпустил.
– А что… Похож. Сильно похож. Но только похож, – со значением посмотрел на меня Степан. – У тебя пятьсот первая модель от шестьдесят шестого года. Ну якобы… Туда идет японский деним с красной нитью по заработанному краю. Особенность старых станков, которые Штаты скинули джапам в пятидесятые при модернизации своих заводов. Поскольку кроят джинсы так, чтоб максимально эффективно использовать материал, то заработанный край с красной нитью идет на этой модели вот здесь, по изнанке, вдоль всей гачи. У тебя этой красной нити здесь нет. Значит, материал не оригинальный.
Я кивнул, соглашаясь.
– Так-то деним неплохой… – протянул эксперт раздумчиво.
– Греческий, – пояснил я.
– А, пакистанский хлопок. Ну ничего, ничего… Плотность та же.
– Четырнадцать с половиной унций, – ввернул я.
Степан бросил на меня быстрый взгляд, потом продолжил:
– В носке, конечно, различия вылезут, но пока новье, только по этой красной нити различить и можно, потому как у япошек цвет от партии к партии гуляет. Не сильно, чуть-чуть, но как раз достаточно, чтоб греческий деним замаскировался. Так, – протянул он, перевернул мое изделие и повторил: – Так. Ага. Вот смотри еще: «клюв» на кармане у тебя правильной формы, в те годы он был не так круто выгнут, как сейчас. Короткая застрочка на карманах сзади вместо заклепок сейчас – тоже правильно. А вот красный флажок здесь не из той оперы. В модели шестьдесят шестого все буквы были заглавными, а здесь – только первая.
– Не-не-не, – вскинулся я. – Флажок же в семьдесят первом поменяли, сейчас эта модель с таким флажком идет.
– Все верно, – кивнул Степан. – Но тогда же и «клюв» стал круче. Так что или современный флажок и «клюв» круче, или все как тогда.
– Ага, понял, – согласился я.
– Так… Пуговки не брякают, о’кей. Оригинальные. Заклепки тоже как оригинальные. Или очень на них похожи. Нитки хэбэ?
– Обижаете.
Степан зажег спичку и подпалил кончик нитки на изнанке:
– Да, плавится. Молодец, цвет хорошо подобрал.
– В луковой шелухе варил… Сложно правильно время подобрать. Приходится несколько раз вытаскивать, сушить, смотреть цвет. Потом еще доваривать, – признался я.
– Да, так и есть, – покивал эксперт. – Ну давай тогда швы еще посмотрим… Чего улыбаешься?
– Вспомнил роман Богомолова. Читали «В августе сорок четвертого», как документы у немецкого диверсанта проверяли? Очень похоже. Мастика… Чернила… Скрепки…
– Да, наша служба и опасна, и трудна, – улыбнулся Степан. – Но швы я все равно посмотрю… Так… Так… А тут? Ага…
Он встряхнул джинсы на вытянутых руках и еще раз рассмотрел их издали.
– Ну что, – взглянул Степан на застывшего сусликом Гагарина. – Прилично. Даже очень прилично. Поздравляю. Как тебя, говоришь, зовут? – взглянул он на меня.
– Андрей.
– Давай пять, Андрей. – Моя ладонь утонула в его лапище. Пожал Степан ее, впрочем, очень деликатно. – Так вот, итожу. На весь город наберется максимум человек сто… да даже меньше, кто отличит твое шитье от оригинальных «ливайсов». И на Галёре они редко покупают. Так что… Я не против.
Я коротко глянул на порозовевшего от счастья Гагарина.
– Да мы на Галёре и не хотим пока светиться, – затараторил он, прижав руки к груди. – Попробуем сначала через комки.
– Ну тогда вообще без вопросов. Симпатично сшито. – Степан о чем-то ненадолго задумался, наклонив голову, и длинные русые волосы закрыли пол-лица. – Другие модели делать будешь?
– Шестьсот восемьдесят четвертую модель хочу заделать. Чтоб в тренде быть. И юбку. Негоже девушек обходить вниманием, – улыбаясь, пояснил я. – И рубашки… Ну, что в Гонконге шьются. Если фурнитуру достану.
– Колокольчики, значит, будешь шить? – заинтересовался Степан. – Да, модель подороже будет.
Оглянулся, оторвал от «Правды» чистый край и начирикал номер телефона:
– Заноси, оценю. Интересно будет посмотреть.
Когда мы вышли на улицу, Гагарин поволок меня в проходной сквер за кинотеатром «Север».
– Знаешь, – признался он, – а я вообще не верил. Ну ты крут! Степан – первый эксперт в городе. К нему такие крутые мажоры ходят советоваться… Ух! А он тебе свой телефон дал…
И фарцовщик окинул меня откровенно собственническим взглядом:
– Значит, смотри… Тогда я предлагаю так. У меня тут на Лиговке в комке дальняя родственница работает. Тетка двоюродная. Она без квитанций и паспорта будет брать, для своих. Деньги сразу вперед. Тебе, как договорились, сто двадцать рублей с каждой пары.
– А почему так? Я хотел с квитанцией…
– На фига тебе квитанция-то?
Я задумался, глядя на Ваню. Говорить или нет? А, ладно.
– Предкам показывать. Чтобы не было глупых вопросов, откуда у меня лишние деньги появились.
Ваня на некоторое время завис, потом отмахнулся:
– Будет тебе для этого квитанция. Договорюсь.
– А если внезапная проверка найдет у нее под прилавком неучтенные джинсы?
Гагарин рассмеялся:
– Ты что, думаешь, они действительно под прилавком лежат? Это просто так говорят. В сумке, в кабинете, личная вещь. Достается только нужному клиенту. Не боись, все продумано, торговля не первый год работает, там лопухов нет.
– Ладно, – кивнул я. – По рукам.
– Отлично, – с чувством воскликнул Ваня. – Тогда подождешь здесь? Я быстро – сбегаю, сдам и сразу деньги принесу.
– Валяй, – отпустил я его и задумался.
Не перемудрил ли я со своим ручным трудом? Все-таки мой основной план входит в конфликт с этой полукриминальной тусовкой, по краю которой я начинаю ходить. Замараюсь – не отмоюсь.
Я еще раз прикинул всю технологическую цепочку. Собственно, работаю всего с двумя людьми. Ваня приносит мне в клюве ткань и фурнитуру и оттаскивает готовые изделия. И уборщица, согласившаяся за тридцатку в месяц пускать меня по вечерам в комбинат трудового обучения школьников, эдакий смешливый колобок с разумом десятилетнего ребенка. По всему выходит, что слабое звено – Гагарин. Хорошо, что связь у нас односторонняя.
Я с облегчением вздохнул, углядев его вдали. Возвращается. Ладно, вся эта бодяга – только до конца школы. Может, и раньше прикрою. Если не наглеть и делать немного, то должно прокатить…
– Вот. – Ваня прикрыл меня корпусом от проходящих мимо людей и сунул несколько красных бумажек.
Я пересчитал – все верно.
– Квитанция?
– На. – Он дал мне желтоватую бумажку с овальной фиолетовой печатью, неразборчивой подписью и прописью «сто двадцать рублей».
Я облегченно вздохнул. Первый пошел, и даже прошел.
– Гут, – подвел я итог операции. – Тогда примерно через недельку позвоню, как сделаю следующие.
– Ага, – кивнул Ваня и как-то неуверенно посмотрел на меня.
– Ну что еще?
– Слушай, – тихо-тихо проговорил он, возбужденно поблескивая глазами, – а ты не слышал… Ну, от бати своего… Про Петрозаводск? Там правда пришельцы прилетали?
Я, внутренне ухмыляясь, вопросительно приподнял бровь.
– Ну… Знакомый один приехал от бабки. Говорит, сам НЛО видел: сначала такой светящийся голубоватый шар размером с Луну, но заметно ярче. От него вниз шли лучи желтого света, конусом таким, как щупальца медузы. – Ваня, размахивая руками, взволнованно топтался вокруг меня. – А потом из шара начал вертикально вверх расти луч, а на конце того луча – наливаться новый шар, уже оранжевого цвета. Первый шар постепенно уменьшался и бледнел, оставаясь на месте, а второй – удалялся в небо, пока не исчез. Где-то минуты две все заняло. А еще, говорят, дыра во льду на Онежском озере была пробита метров двадцать диаметром, и пена зеленая по краям плавала… Не слышал ничего?
– Слышал, – кивнул я. – Запуск ракеты.
– Так это спутник был? – огорченно уточнил Ваня.
– Не… Спутник на четыре часа раньше улетел. Там ВМФ с экспериментальной ракетой баловался. Аномальное явление в небе – это работа и отделение первой ступени и потом начало работы второй. А зеленая пена в проруби – это ракетное топливо из упавшей в озеро первой ступени. Надеюсь, никто не траванулся.
– Жаль… – Вид у Вани был совсем убитый. – А я так надеялся.
– Не, Вань. И не надейся. Никто не прилетит. – Прищурившись, я смотрел в небо. – Самим придется все делать, самим.

Вечер того же дня 
Ленинград, Ленинский проспект 
После Балтийского вокзала вагон опустел. Я сел и прикрыл глаза, привычно провалившись в видения. Перед моим внутренним взором поплыл, то поворачиваясь, то укрупняясь отдельными своими блоками, великий замок математики, возвышающийся где-то в платоновском мире идей. Мне пока удавалось схватить лишь отдельные контуры общего замысла, но даже эти фрагментарные видения дарили восторг и блаженство. О личности же строителя замка я благоразумно не задумывался, опасаясь представлять актуальную бесконечность. Печальна судьба Кантора, бодавшегося с ней в то самое время, когда Первая мировая война переламывала в труху последние остатки просвещенческой веры в разум.
– …следующая станция «Проспект Ветеранов», – пробился в затуманенное сознание женский голос.
Я потянулся, вставая. Скользнул взглядом по привычному «не …слоняться» на стекле напротив и вышел на новенькую, еще поблескивающую мраморным глянцем полов станцию метро.
Густой людской поток подхватил меня и вынес наружу. Там было холодно и вьюжно. Жесткая снежная крупа с ходу просекла лицо. По ногам, поддувая в широкие штанины, зазмеилась поземка. Я поежился от неприветливого ленинградского мороза и принялся озираться, выискивая почтовый ящик.
Ничего принципиального в очередном послании нет – так, поддерживаю реноме. Коротко сообщил о предстоящем через полторы недели визите Анвара Садата в Израиль, ставшем в той истории полной неожиданностью для советского руководства, да приложил большой обзор основных направлений научно-технического прогресса в дорожном строительстве. Надежды мало, но вдруг да удастся приуменьшить одну из наших бед.
Мучился с письмом долго, исписал и изрисовал схемами под сто страниц, а потом почти два часа переносил все на пленку. Увы, до текстовых редакторов, даже до простейшего «ChiWriter» еще не один год.
Вдали, наискосок через проспект, у ярко освещенного входа в гастроном приметил заветные ящики: синий для междугородней почты и, недавно введенный, красный для внутригородской.
Я внутренне собрался, готовясь к работе. Аппетит Ю Вэ я уже раздраконил не на шутку, так что меня, без всякого сомнения, активно ищут. Но включает ли этот поиск контроль всех почтовых ящиков города? Сильно, очень сильно сомневаюсь. Нет такого резерва сил и средств у КГБ, даже близко нет. Однако подстраховаться будет нелишним, слишком молод я еще для клетки. И я повернул к книжному магазину.
Следующие двадцать минут провел, неторопливо перемещаясь вдоль расположенных у окон прилавков, знакомясь то с одной, то с другой книгой и между делом косясь сквозь стекло на противоположную сторону проспекта.
На первый взгляд чисто. Нет ни припаркованных неподалеку машин, ни зашторенных торговых ларьков. Не метет панель трудолюбивый дворник, не трутся на одном и том же месте алкаши, не гуляют взад-вперед женщины с колясками. Никто не выгуливает собак. Обычный даже не поток, а ручеек прохожих, растекающихся от метро по району.
На всякий случай я прикинул, как бы сам расставил наблюдение.
«Так… Старший с рацией наблюдает за ящиком издали. Да вот примерно отсюда, из этого же магазина. – Неожиданная мысль продрала ознобом по позвоночнику. Я вернул книгу и неторопливо перешел в следующий отдел, попутно изучая находящихся в зале. – Нет, плохая идея. Ему ж по рации надо давать команды, а как отсюда, из людного места? Нет. Так, значит, где-то здесь, на этой стороне проспекта – старший… А на той стороне метрах в ста от ящика закрытый пост наблюдения с хорошим фотоаппаратом. Плюс где-нибудь неподалеку, вне зоны видимости трется оперативник, готовый по команде выйти навстречу уходящему объекту и отснять его. Впрочем, один фиг, я ни пост, ни оперативника при такой расстановке не вычислю».
Я наконец выбрал себе книгу кричаще-красного цвета с хорошо узнаваемым портретом на обложке и двинулся к кассе платить рубль.
«С другой стороны, они не могут иметь никакой иной задачи, кроме фотосъемки. Не будут же они хватать всех людей, опускающих в ящики письма! Слух по городу быстро пойдет. Нет, только наблюдение и оперативная фотосъемка. А значит, моя задача – не дать им получить пригодные для опознания снимки. Если, конечно, точка под контролем, в чем я сильно сомневаюсь… И погода мне благоприятствует».
В предбаннике магазина я немного поработал с одеждой: развязал и опустил уши у шапки, подтянул повыше колючий шарф, по максимуму прикрывая нос и скулы, приподнял воротник. Надел перчатки и нащупал во внутреннем кармане письмо. Ну с богом, через переход.
На подходе к гастроному по-прежнему не было ничего подозрительного. Ну если не считать хорошего уличного освещения. Приближаясь к цели, зафиксировал в памяти всех идущих мне навстречу, вплоть до пешеходов у дальнего светофора.
Не торопясь, но и не излишне вальяжно я на ходу просунул письмо в ящик, не забыв при этом выдохнуть облачко пара погуще, и продолжил движение.
«Шторка плавно двигается, хороший признак. Я бы ее, если бы ставил здесь пост, подзаклинил немного, чтобы вбрасывающий письмо подольше повозился». По спине, игнорируя эти радостные мысли, пробежала струйка пота и впиталась в трусы где-то над ягодицами.
Мотивированно, ибо метет в глаза, наклонил лицо к земле и исподлобья проконтролировал идущих навстречу. Появился ли за последние секунды в потоке пешеходов кто-то новенький? Тетка с апельсинами в авоське, была. Раз. Еще тетка с коричневой кошелкой, была, два. Женщина с песцовым воротником, три. Две девчушки. Отлично, все старенькие!
Я начал было проверяться на наличие поста, ища глазами зеркала, как из-за дальнего угла дома выпорхнула, повернув в мою сторону, девушка.
– Черт, – глухо прошипел я сквозь плотно сжатые челюсти.
Серая пуховая шапочка с длинными-предлинными, по пояс, ушами. Неприметное драповое пальтишко, приталенный силуэт. Коричневые сапожки до середины икр. Темно-бордовые колготки. И сумочка на плече, а на ней рука!
И вот хрен с такого расстояния, особенно в потемках, заметишь, есть у этой сумочки апертура или нет.
Я мгновенно взмок, вспоминая характеристики спецтехники. В голову сразу пришел худший вариант: «Имбирь». Шестнадцать кадров в секунду, дистанция съемки от пяти до двадцати метров.
Нет, сумка маловата, не влезет. «Заря»? Тоже нет, тяжелая камера, на четыре с лишним килограмма. Была б видна тяжесть в сумке.
Девушка неторопливо приближалась, беззаботно поглядывая куда-то в сторону, через дорогу. Между нами осталось метров двадцать.
Если не кино-, а фотокамера? «Аякс», «Найлон» или новенькая «Зола»?
Голова налилась свинцом, и сквозь него с натугой всплыло: «Оптимальная дистанция съемки – от трех до десяти метров».
Или это я и моя паранойя?
Словно отвечая на вопрос, рука девушки чуть двинулась, доворачивая переднюю поверхность сумки точно в мою сторону, а сама незнакомка посмотрела сквозь меня расфокусированным взглядом.
«Твою бога душу мать!» – взвыл я мысленно.
В висках тугим набатом ударил пульс.
Так, наверное, почувствовал себя профессор Плейшнер, когда понял, какую подлую шутку сыграл с ним пьяный воздух свободы.
Еще не пришло осознание последствий, а сердце уже пропустило удар, как будто под ногами проломился стеклянный мост.
Ты еще не начал падать, но уже подробно изучил насмешливо щерящиеся внизу глыбы.
Тело еще не познало их твердь, а уже пришла боль.
Я еще сильнее наклонил голову и сделал два быстрых размашистых шага навстречу. Сильный толчок, и я, широко раскинув руки, заскользил по ледяной катушке. Девушка дернула сумочкой, но было уже поздно: я проехал мимо, вполоборота от нее, при этом зажатая в левой руке книга удачно прикрывала лицо.
Ледовая полоса закончилась, я коротко пробежался и заскользил по следующей, чуть развернувшись, чтобы контролировать происходящее позади.
Оперативница, теперь я был в этом уверен почти на сто процентов, в растерянности притормозила было шаг, однако потом что-то чуть слышно коротко хрюкнуло («Рация!» – узнал я), и она продолжила движение.
Сошел с последней катушки и на ватных ногах побрел дальше, изо всех сил стараясь не изменить скорость ходьбы.
«Ну что, наигрался в Джеймса Бонда? – глумливо вопросил внутренний голос. – Не в свои сани не садись. Это высшая лига, сынок. Готовь мыльно-рыльные, через неделю придут».
Идиот. И это я себя не оскорбляю, это я себя называю. Мальчишка. Так тебе и надо.
Я прислушался к звукам за спиной. Машина едет по карману? Будут брать? Уже все?!
Зазнобило, и подвздошье налилось дурнотой.
Мимо неторопливо проехал серенький «москвич». Я засунул нос в шарф поглубже. Благословенна метель, позволяющая мотивированно прикрывать лицо! Машина вывернула на проспект и затерялась в потоке оранжевых огоньков.
Свернул во двор, колоссальным усилием воли преодолев соблазн обернуться. Рано контролироваться, да и бесполезно пока.
«Что, что делать?! Изымать письмо? Поджигать ящик? – в голове мысленно зашелестела страницами «Поваренная книга анархиста». – Так, как изготовить запальный желатин… Первичные формы динамита… Пикриновая кислота… Алле, пацан, вернись на землю!»
«Что делать, что делать… – выдохнул я. – Да ничего уже делать не надо. Поздняк метаться. Проверяйся и поезжай домой».

Поздний вечер того же дня 
Ленинград, Измайловский проспект 
– Мам. – Я устало опустился на табуретку и сонно потер глаз, а затем совершенно неожиданно для себя широко зевнул.
Спать. Упасть под одеяло, свернуться в рульку, забыть обо всем и спать… Но сначала надо завершить этот день.
– Что, Дюш? – Мама продолжила перебирать гречу, вытаскивая из насыпанной на стол кучки сор и шелуху. Мусора набралось уже прилично, со жменьку, но и крупа уже почти вся пересыпана в кастрюльку на коленях.
– Вот. – Я торжественно положил на стол стопку разномастных купюр. – Мой первый заработок, сто двадцать рублей. Джинсы продал через комиссионку, вот квитанция. – Поверх денег легла помятая бумажка с печатью.
– Ох… – Мама отставила кастрюльку и странно посмотрела на меня. Чего было в этом взгляде больше, гордости или озабоченности, я не разобрал. – Ох, Дюш…
Она притянула меня к себе и два раза быстро чмокнула куда-то над бровью, а потом ласково потрепала волосы на затылке. Это бесхитростное действие возымело неожиданный эффект – из моей головы разом выдуло накопленную за день тревогу и усталость.
Мама подхватилась и унеслась хвастать в большую комнату, а я обмяк, положив голову на согнутый локоть. Отрешился от летящих из глубины квартиры победных ноток маминой реляции и просто смотрел на улицу. Там, на крыше дома напротив, хулиганил ветер, раз за разом сталкивая с карниза снег, и тот клубился мохнатыми хлопьями, то закручиваясь волнами, то рывком улетая вдаль.
– Ну-ка, ну-ка. – На лопатку легла папина ладонь. – Давай докладывай. Ты это что, в спекулянты решил заделаться?
Голос был ироничен. Я с трудом вышел из медитации и развернулся на стуле. Ну да, настроение у папы игриво-приподнятое, а из-за его плеча, приподнявшись на цыпочки, весело подмигивает мама.
– Но-но… – помахал я пальцем. – Спекуляция – это перепродажа готовых изделий или после внесения в них незначительных переделок. А я же занимаюсь глубокой творческой переработкой исходных материалов. Это, папа, называется кустарным промыслом!
– Кустарь-одиночка, значит. Гениальный портной-интеллигент, – поставил папа диагноз, садясь. – И что, совсем-совсем ничего не нарушаешь?
– Нарушаю, – легко согласился я. – Не купил в местном Совете лицензию на портняжничество.
Про более серьезное нарушение, неуплату налога, я благоразумно умолчал.
– О! – Папа поднял палец. – Добровольное признание тебе зачтется.
– Может, купить? – с тревогой вмешалась мама. – Сколько она стоит?
– Цельных пять рублей, – ответил я. – Но мне не продадут из-за возраста. Да фиг с ней, с лицензией. Я шить на продажу буду не часто. В самом худшем случае светит штраф двести рублей. И то необязательно, ибо несовершеннолетний, да в первый раз… Да и… – Я поколебался, но потом все-таки сказал: – Мои джинсы все равно на прилавок не попадают. Я с директором магазина договорился, уходить будут так, по знакомым. Эта квитанция – вас успокоить, что деньги не с кистенем на большой дороге добываю.
– А зачем вообще весь этот огород городить? – задал папа ключевой вопрос. – Денег нам хватает, еще и остается. Тебе даем сколько попросишь, всегда, никогда не отказываем.
Я потеребил кончик носа:
– Наверное, действительно повзрослел я. Бегать к вам с протянутой рукой каждый раз, когда нужен лишний рубль, чтобы девушку в кино сводить, мне уже как кость поперек горла. Легче самому заработать раз в месяц. Вот…
Мама зашла мне за спину и молча обняла за плечи. Папа, задумчиво двигая бородой, смотрел в потолок, что-то подсчитывая.
– И сколько получается на круг? – спросил он.
– Ну… Вот сто двадцать получил. Можно было больше, но я решил не жадничать, так надежнее. За вычетом всяких расходов – семьдесят пять рублей прибыли.
– А долго шил-то?
– Часа четыре вместе с раскроем. Это если никуда не торопясь.
– Хех, – усмехнулся папа. – Следствию все понятно. А я за рабочий день тринадцать рублей получаю, если посчитать. Тебе и высшее образование тогда не нужно? – Он испытующе взглянул на меня.
– Не-не-не. Это хобби, и таковым оно и останется. – Мой рот совершенно неожиданно разорвала зевота. Я сладко потянулся, выгнувшись. – Детям – мороженое, девушкам – цветы.
– Хорошо, – сказал папа. – Тогда вот тебе на мороженое.
И он вернул на стол стопку. Я молча покачал головой и разделил ее на две неравные части.
– Вот, так правильно. Сорок рублей – компенсация понесенных затрат, чтобы можно было следующие сделать. Ну и десятку на личные расходы. А остальное в семейную кассу, так правильно будет. Мне много не надо. Ну, по крайней мере, пока.
– А ничего так, удачный получился. – Мама потрепала мне вихры на затылке и грозно повернулась к папе: – А я ж тебе говорила, давай двоих или троих заведем! А ты!
– Дык, Ирочка, – он опасливо отодвинулся к стенке, – еще не поздно!
– Ну, – поднялся я, – не буду вам мешать. Знаю, мое слово – последнее, но я бы предпочел сестренку.
– Может, котеночка завести? – неуверенно предложил папа.
– Ты еще рыбок предложи завести! Сушеных, под пиво!
Я закрыл дверь, отсекая себя от шутливой перебранки родителей на кухне, и встал у кровати, тупо глядя в окно. Сил идти в душ не было. Да и черт с ним, с душем, раз в полгода можно и немытым лечь. Я содрал с себя одежду и комом бросил ее в сторону стула, а затем со стоном облегчения упал на кровать и забился с головой под одеяло. Озноб, вселившийся в меня на Ленинском проспекте, никак не проходил.
«Заигралось дитя…» – неумолчным эхом носилось в голове. Затем откуда-то из дремучих глубин памяти выполз уродливый, где-то давным-давно случайно услышанный обрывок «пролонгация реверберации», и это была последняя мысль.
Я упал в сон, как с обрыва. Сначала под бессильными ногами зазмеились по стеклу трещинки, а потом начался медленный, но страшный полет-скольжение над мрачными лестничными маршами внутренней тюрьмы на Лубянке. Я считал этажи, почему-то вслух, на дари, и никак не мог дождаться последнего – шестого. Так и провалился в беспамятство в ожидании дна.

Глава 8

Пятница 18 ноября 1977 года, день 
Ленинград, Большой дом 
– Повезло, – добродушно заметил генерал. – Везучий вы.
Жора кивнул, продолжая раскладывать крупные, размером со стандартный лист, отпечатки.
– Вам спасибо. Грамотно вычислили и точки, и вероятный период.
Жора взял из стопки верхний снимок и на пару секунд замер, оценивая картинку. Лицо его было спокойно, но легкая дрожь уголков фотографии выдавала волнение и азарт. Чуть слышный разочарованный выдох, и очередной глянцевый лист лег на стол.
– Да это-то как раз не так сложно было, – усмехнулся, глядя на него, контрразведчик и начал, загибая пальцы, перечислять: – Все вбросы писем происходили во второй половине дня. Недалеко от станций метро по первой линии. На крупных улицах, но не в тех местах, которые часто посещают иностранцы. Не сразу на выходе из метро, но и не очень далеко от входа. А дальше мы просто отбросили три привокзальные станции и те, где уже были вбросы… Так выделили одиннадцать станций, где высока вероятность следующего появления объекта. Чуть проредили ящики вокруг них, и после привлечения слушателей из «семерочной» школы хватило сил взять оставшиеся точки под контроль с утра и до ночи.
– Ну вот, а вы говорите «везение». Умение, Владлен Николаевич, умение.
– Везение, везение однозначно, – решительно не согласился Блеер. – Выявить действующую закономерность поведения объекта по трем случаям – это везение. Могло оказаться банальным совпадением.
Толстая пачка наконец разложилась в три ряда на длинной, обтянутой черной кожей столешнице, и Жора пригорюнился, рассматривая единственную удавшуюся серию из пяти снимков. По иронии судьбы на них было одно и то же: вид объекта сзади.
Он еще раз пробежался взглядом, запоминая шапку с опущенными ушами, кусочек клетчатого шарфа, короткую темную курку, черные штаны и ботинки. На самом первом кадре, зафиксировавшем вброс, был виден еще кончик носа. Но сколько там того носа?! По этому фрагменту якута от грузина не отличить!
– Проклятье… – Ноздри Минцева гневливо раздувались. – Ну нет бы он отходил от ящика в другую сторону! Просто закон подлости какой-то!
– Да, с этим немного не повезло, – меланхолично согласился генерал. – Объект прошелся крайне неудачно для нас. Со стационарного поста, где размещен длиннофокусный фотоаппарат, все время было видно только его спину, он даже при вбросе письма в профиль практически не повернулся. Чтобы получить лицо, сотруднице пришлось выходить ему навстречу и снимать с руки, с помощью закамуфлированного в сумочке «Аякса». В движении, при отсутствии дневного освещения, в снегопад, при фиксированном на пять метров фокусе… Пыталась сделать серию с ручной выдержкой, что, в общем, было оправданно. Но нужно быть удачливым асом, чтобы в таких условиях снимки получились. Ничего удивительного, что почти вся серия смазана. Вы бы, – Блеер внимательно посмотрел на московского эмиссара, – подкинули нам на будущее «Золу» и особенно «Зарю», а? А то на старой опертехнике работаем. Была б кинокамера, горя б сейчас не знали.
Жора расстроенно взмахнул руками:
– Эх, сказали б раньше. Я под эту операцию, ей-богу, выгреб бы весь московский склад. А теперь что? Когда нам еще так повезет?
– И теперь не поздно, – уверенно сказал генерал. – Везите и не сомневайтесь, пригодится. А с тем, что получилось… Да нормально все получилось. Обычная ситуация. Уже есть с чем работать, и это хорошо. Есть ориентировка, это раз. Потом опять вброс по первой линии метро, закономерность подтвердилась. Теперь можно не только фотодокументировать, но и провожать до дома подходящих под ориентировку. Все-таки молодые люди – не самые частые отправители.
– Да я понимаю, Владлен Николаевич, все понимаю… Но как обидно! Могли разом все проблемы решить. – Минцев еще чуть погоревал и кивнул в сторону лежащей на столе сводки наблюдений. – Словесный портрет какой сотрудница дала?
Начальник ленинградской контрразведки молча протянул машинописный лист. Жора жадно заскользил взглядом по строчкам:
«Пол мужской, рост средний, 168–172 см, нормального телосложения. Верхняя часть лица закрыта шапкой, нижняя – шарфом, из-за этого и из-за условий освещенности цвет глаз и волос установить не представилось возможным. Разрез глаз европейского типа. Особых примет на доступной для наблюдения части лица нет. Возраст может быть определен в диапазоне от тринадцати до двадцати лет».
– Еще что-нибудь интересное удалось отметить?
Блеер мазнул взглядом по лежащему перед ним заполненному бланку:
– Ничего выдающегося, но кое-что все-таки есть… Стиль одежды не выделяется из окружения. Куртка синтетическая, темно-синяя, спереди пояс фиксируется нетипично, на двух кольцах. Вот рисунок… Надо будет проверить – вероятно, импорт. Шарф буровато-красный, мохеровый. Вообще одет неброско, но прилично.
– Ботиночки плохо видно… Лупа есть? – Минцев получил в руки инструмент и внимательно изучил снимки еще раз. – Не флотские ли, часом, Владлен Николаевич?
– Эх, слушатели, итить его мать… – Лицо контрразведчика страдальчески перекосилось. – Пытали их уже. Не обратили внимание. Балбесы…
– Моторика?
– По пантомимике – уверенный в себе молодой человек. Скорее студент младших курсов, чем школьник. Вряд ли техникум и точно не ПТУ. Подход-отход и вбрасывание производил не суетясь. Проехался по катушке метров шесть – толчок мощный, координация хорошая, движения уверенные. Возможно, спортсмен. Признаков наличия специальной подготовки у объекта не выявлено. Вот, собственно, и все. Правда, надо учесть, что наблюдение было коротким, не более тридцати секунд. В порядке обсуждения… Я бы при этом окончательно девушек со счета не сбрасывал. У активных физкультурниц походка бывает вполне себе мужской. И вот еще. – Блеер ткнул пальцем в сторону снимков. – Посмотрите седьмой. Корешок у книги видите?
Жора торопливо навел лупу на фотографию и прищурился, пытаясь разобрать расплывчатые буквы:
– Манн Ю. Поэ…
– Так точно, – преувеличенно браво согласился генерал и подтолкнул к Жоре книгу, до того лежащую у него на углу стола. – Манн, «Поэтика Гоголя». Куплена, вероятно, в книжном напротив. Литературоведение. Так что не техникум и не ПТУ. И маловероятно, что школа, разве что олимпиадник какой по литературе.
– А вот филология – это хорошо. – Последнее слово Жора аж напел по слогам неожиданно глубоким баритоном и, потирая ладони, уточнил: – Что продавщица в отделе книжного интересного поведала?
– А… – безнадежно махнул рукой генерал.
– Понятно. – Жорино настроение, резко скаканувшее вверх после предъявления книги, это не испортило. – Понятно.
Он повернулся к окну и задумался, глядя вдаль.
– Ну? – уточнил зашедший ему за спину генерал. – Видно?
– А? – Чуть дернувшись, Минцев вышел из задумчивости. – Что видно?
– Ну слышали эту нашу ленинградскую присказку, почему этот дом называется «Большим»?
Жора улыбнулся и посмотрел на расстилающуюся вдали широкую панораму города уже осмысленным взглядом:
– Нет, не видно Колымы отсюда. Врут. – Он отвернулся от окна и подвел итог: – Что ж, Владлен Николаевич, поклевка есть. Завтра порадую Юрия Владимировича продвижением дела. Теперь главное – не насторожить объект. Он нам непуганым нужен.

Пятница 25 ноября 1977 года, вечер 
Ленинград, Измайловский проспект 
– А ну не вертись! – хотел прикрикнуть я строго, но не смог, сфальшивил.
Оно и немудрено, смех рвался из меня, как шампанское из встряхнутой в порядке дружеской шутки бутылки. В итоге я то ли всхлипнул прямо на последнем слове, то ли всхрапнул, аки жеребец, а потом и вовсе в открытую заржал. Яська даже бровью не повела, ей было не до того. Я с безнадежностью махнул рукой и упал в кресло, любуясь.
Невозможно было спокойно смотреть на эту умору: куда дели обычно спокойную, уравновешенную и как будто чуть-чуть не от мира сего Ясю? Перед зеркалом в серванте изворачивалась самая обычная восторженная девчонка. Мой подарок разом снес все ее самообладание, и теперь она разглядывала себя то передом, то боком, то расправляла плечи и вскидывала голову, иными словами – любовалась.
Комизм ситуации придавало то, что Яся довольствовалась небольшим, размером с мяч, отражением – остальное зеркало было прикрыто расставленным на полках хрусталем, поэтому ей приходилось дополнительно то чуть приседать, то вставать на цыпочки. Судя по сосредоточенно сведенным бровям, Яська синтезировала увиденное в целостное трехмерное изображение и уже была в одном-двух шагах от успеха.
Я еще раз довольно хрюкнул в кулак и намекнул:
– В коридоре есть зеркало побольше. – Пусть налюбуется, а то ведь работать не даст.
Ее словно выдуло из комнаты, раз – и уже нет. Секунд тридцать тишины, потом я расслышал быстро удаляющееся шлепанье босых ног по линолеуму.
«На кухню-то ей зачем?» – Заинтригованный, я вышел в прихожку.
Торопливое «шлеп-шлеп-шлеп-плюх» – это Яська приволокла табуретку к трюмо. Миг – и она уже вскочила на нее с ногами и крутанулась, придирчиво разглядывая солнцеклеш понизу.
Недооценил я эффект неожиданности. Не знаю, что именно Яся ожидала увидеть, согласившись зайти ко мне на примерку, – может быть, и правда передник, но действительность явно далеко превзошла все ее предположения. Меня чуть на слезу не прошибло, когда она пару раз непроизвольно отдергивала руку, не решаясь взяться за протянутое ей джинсовое платье. Потом схватила и исчезла за дверью моей комнаты. Скинула там школьную форму, ящерицей вползла в прихваченное лишь по швам изделие, и вот – вся светится восторгом. Даже не знаю, кто из нас в этот момент получал больше удовольствия.
Яська наконец нагляделась в зеркало и вдруг замерла, разом потускнев. Взглянула на меня сверху, горестно заломив брови, и сказала упавшим голоском:
– Ох, Дюх, слушай, это же дорого… – и сползла с табуретки, расстроенно глядя в пол. – Ты на свою маму лучше переделай.
– Стой-стой-стой! – Я помешал ей ускользнуть обратно в комнату для переодевания. – Не дури, Ясь. Ну ты что? Чего тут дорогого? Ткань у нас в стране дешевая, и пошло ее не много – это ж безрукавка и юбка только до середины бедра. А тебе длиннее и не надо, что красоту-то такую скрывать… – Она чуть дернулась, и лоб, а я сейчас видел только его, начал краснеть. Я по-прежнему загораживал ей дорогу. Мы стояли очень близко, так что я кожей чувствовал ее учащенное дыхание. – А пуговицы и заклепки вообще копейки стоят, – продолжил я успокаивать, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести за свое вранье, а потом долил немного правды: – А маме я платье к Новому году сделаю, уже и фасон подобрал, и материал купил. И уже блузку ей сшил – довольна, носит. Так что все в порядке, правда.
Яся прерывисто вздохнула и подняла голову, с надеждой посмотрев мне в глаза:
– Правда? Правда-правда?
– Честно-пречестно. Верь мне. Пожалуйста.
Яся миг помедлила, потом кивнула. Лицо ее расслабилось в чуть кривоватой улыбке, в которой можно было разглядеть и удовольствие, и самоиронию. Девушка сделала полшага назад, и взгляд ее опять дернулся к зеркалу.
Я с облегчением улыбнулся:
– Хороша, чертовка, хороша… А теперь пошли на свет. Будем подгонять.
В принципе особо переделывать ничего не пришлось. Платье сразу село хорошо – крой был выбран свободный, да и легкая джинса не требует тщательной подгонки по фигуре.
– Ну вот… – протянул я довольно. – Можешь переодеваться обратно. А я сейчас за часок стачаю все начисто, обметаю швы и завтра принесу тебе его в школу. Отгладишь и можешь на днюхе в воскресенье уже в нем выступать, мне будет приятно.
– Ой, а можно я здесь посижу? Посмотрю. Ну пожалуйста…
Я усмехнулся:
– Да сиди. Даже хорошо, потом еще раз примерю. Ты тогда вон, – махнул рукой, указывая, – мамин халат махровый пока накинь, чтобы с формой не мучиться.
Яся покрутилась вокруг машинки, наблюдая за работой, но быстро свыклась с мыслью, что контролировать мои швы не надо.
– Умело ты, быстро и ни одного лишнего движения, – оценила она скорость, с которой я стачивал кокетку с поясом. – А у нас никто и не знает.
– И слава богу! – испуганно воскликнул я. – Пусть так и остается. Мне ж девчонки проходу не дадут. Да что девчонки, ты Кузю представь. От этой так просто не отобьешься.
Яська захихикала, потом прищурилась с иронией:
– Что, и от Томы утаишь?
Я задумался, но руки машинально продолжали делать свое дело.
– Да нет. К Новому году что-нибудь сошью в подарок. Вот только как снять с нее размеры тайком, чтобы сюрприз был?
Яся кивнула, принимая задачу, а затем повернулась, пристально разглядывая «Ригонду».
– Дюх, у тебя пластинки какие-нибудь есть? – решилась наконец она.
– Там, внизу, выбирай, – указал я в сторону тумбы.
Яська выволокла стопку и некоторое время с азартом в ней копалась.
– О! – отобрала один конверт. – Сальваторе Адамо! Можно?
– Ставь, конечно, – кивнул я, отстригая нитку.
– А как? – Она с опаской смотрела на проигрыватель.
– Смотри.
Я поднял крышку проигрывателя, затем бережно взял диск за края и бережно опустил на резиновую подкладку вертушки. Вжал кнопку, и черное виниловое тело начало медленно и торжественно вращаться. Неторопливо провел от центра к краям кругляком с бархоткой, убирая редкие пылинки. Двумя пальцами осторожно приподнял звукосниматель и наклонился, прицеливаясь. Плавно, как пилот, нашаривающий колесами полосу, опустил, и игла поймала дорожку. В динамике мерно зашуршало.
Я замер, затаив дыхание. Ох как давно я не слышал этого колдовского звука! Этот на первый взгляд лишний шум каким-то волшебным образом делает музыку настоящей. Есть в этом что-то от таинства рукоположения, передающего тепло ладоней от поколения к поколению. Глубина дорожек винила так же напрямую восходит к дуновению воздуха у губ артиста; поэтому, слушая винил, мы ощущаем жизнь.
Еще миг мы вместе нависали над плывущим по кругу диском, а потом серебряный голос прочувствованно вывел первые строки.
На удивление ловко грассируя, Яся стала негромко подпевать, отступая к креслу. Уютно устроилась в нем, забравшись с обеими ногами, и прихватила полы халата коленями. Я встал к машинке, и на музыку начал накладываться короткий стрекот челнока. Но Ясе это не мешало – она умиротворенно покачивала головой в такт и в некоторых местах чуть слышно напевала.
Эта элегическая расслабленность ее и подвела – пола халата предательски выскользнула и упала на пол, приоткрыв стройное бедро почти на всю его длину.
– Ой! – дернулась девушка, уловив мой разгоревшийся взгляд.
– Ой, – повторил я, напрочь запарывая шов. – Да чтоб тебя! Выгоню!
Яська торопливо вернула строптивую полу на место и укорила, глядя исподлобья:
– А вот на Тому так смотри.
– Всеядная я… – предпринял попытку хоть как-то оправдаться.
– Хорошо хоть не плотоядная, – усмехнулась Яся. На щеках ее проявилось по красному пятну.
– Природа наша такова, – сказал я и поспешил успокоить: – Но ты не волнуйся, это контролируемо.
– А может, – лукаво улыбнулась девушка, – я бы и хотела немного поволноваться.
И тут сквозь музыку мы расслышали негромкий хлопок, донесшийся из прихожей.
Мы замерли, глядя друг другу в глаза, словно застигнутые на горячем любовники. Затем я опасливо двинулся на звук. Яська на цыпочках пристроилась за моим плечом.
Я осторожно потянул дверь на себя.
Первой мыслью было: «Нет. Этого просто не может быть. Мне привиделось», причем я был в этом абсолютно твердо уверен. Не может, ну никак не может мама оказаться здесь и именно сейчас. Не может стоять в двух шагах от нас, переводя растерянный взгляд то на меня, то на открывшуюся ей в глубине моей комнаты картину.
Я молча заглянул в свою берлогу, и мне тотчас захотелось зажмуриться, но зрелище уже успело впечататься в память со всей безжалостностью: белый передник был брошен поперек стола, а поверх него разметалось темно-коричневое платье. Один его рукав кружевной манжетой обессиленно тянулся к полу; торопливо вывернутая майка одной лямкой зацепилась за спинку стула.
От красноречивости увиденного я впал в ступор.
– А меня вот с работы пораньше отпустили… – как-то виновато сообщила мама.
– Мама, – решительно выпалил я, – это не то, о чем ты подумала…
И тут я явственно ощутил, что густой туман абсурда, окутывавший меня в последнюю неделю, достиг своей максимально возможной концентрации.
«Лучше бы это действительно ребята Андропова пришли», – промелькнуло в голове тоскливо.
Мама посмотрела на меня с отчетливым удивлением и даже с озабоченностью.
– Вообще-то, – осторожно, словно ступая по хрупкому льду, сказала она, – я пока успела подумать только о том, что девочка неаккуратно разбросала одежду и ткань может помяться.
Из-за моего плеча раздалось придушенное сипение. Я крутанул головой и наконец увидел, как на самом деле выглядит лицо цвета мака.
Обессиленно прислонился к косяку и с беспомощностью понял, что с мыслью о пике сумрачного абсурда я поторопился. Тут нет переломной точки, это экспонента, и меня несет по ней все выше и выше.
– А мы тут… – неловко развел руками и запнулся.
«…плюшками балуемся», – игриво хохотнул, заканчивая фразу, внутренний голос, и я болезненно поморщился.
Мама, прищурившись, молча разглядывала то меня, то Ясю, и лицо ее едва заметно подрагивало.
Я пригляделся к блеску глаз.
«Да она же веселится!» – осенило меня.
Я с укоризной покачал головой, а потом с облегчением провел подрагивающей ладонью по взопревшей шее.
Поняв, что разоблачена, мама всплеснула руками и восторженно закатила глаза к потолку:
– Боже! Дети, видели бы вы себя со стороны! Ясенька, девочка! – Она проскользнула мимо меня, приобняла девушку и быстро затараторила: – Лапочка, извини, пожалуйста, ну извини, извини, не сдержалась. Это было бесподобно! Все прямо как в итальянской комедии, один в один, а слова сами прыгали мне на язык…
Яся порывисто выдохнула и обмякла.
– Ох! – Она посмотрела на меня поверх маминого плеча. Взгляд ее был расфокусирован, а голос плыл. – А я уже успела ощутить себя падающей в пучину порока…
Спина у мамы мелко затряслась.
– Вы меня в могилу вгоните, – звонко рассмеялась она.
– Ну что, – я мрачно взглянул на Ясю, – хотела немного поволноваться? Желание исполнено.
Она отстранилась от мамы и поплотнее запахнула халат.
– Я пойду переоденусь? – спросила неуверенно.
– Да ходи так! – жизнерадостно воскликнула мама. – Что уж теперь-то…
– «Зачет» нам за клоунаду, – прояснил я Ясе ее позицию.
– Ну хватит, – развернулась ко мне мама. – Ты девочку обедом накормил?
– Смотри, смотри, – шепнул я громко Ясе, – сейчас еще и виноватым останусь.
– Не кормил? – Мама неверяще уставилась на меня.
Я промолчал, закатив глаза к потолку.
– Чай пили, – робко попыталась выгородить меня Яся. – С ленинградским пряником.
Мама грозно сдвинула брови.
– Так! – Она прихватила девушку за талию и поволокла на кухню. – Пойдем поболтаем, а то жутко есть хочется…
– А правда Дюша вам блузку сшил? – раздалось удаляющееся.
Я почесал затылок, потом махнул рукой. Фиг их разберет, что у них в голове. Может, оно и к лучшему.

Воскресенье 4 декабря 1977 года, день 
Ленинград, Лермонтовский проспект 
Нет, не лезет…
Я озадаченно покрутил в руках пузатый пластиковый мешок. Не лезет во внутренний карман куртки, ни в один, ни в другой.
Значит, мы пойдем другой дорогой. Я уложил два раздувшихся пакета на дно спортивной сумки и прикрыл это безобразие газетой, а сверху положил магнитофон. Не будет же Ясина мама проводить обыск на входе в самом деле! И не звенит ничего, удобно…
Я даже не стал придумывать отмазку, что у меня там делают две заполненные системы для переливания крови и почему эта мутная жидкость такого странного желтовато-белесоватого цвета. В крайнем случае скажу правду – сливочное лимончелло для девочек, не покусают же меня за это!
Поэтому, вжимая кнопку пять положенных раз, я был спокоен.
Прошла примерно минута, прежде чем дверь широко распахнулась, выпуская наружу застоявшиеся запахи коммуналки. Я перешагнул порог и протянул три белые розы:
– Моей лучшей подружке в день рождения!
Яся мило зарделась, принимая букет.
Достал из сумки чуть потертый, нарытый на букинистической толкучке в Дачном томик Сабатини песочного цвета:
– Надеюсь, тебе понравится.
– Ты же уже сделал подарок! – удивилась она.
– Ну, – подмигнул я, – то для тела, это – для души. А что платье не надела?
– Позже. – Яся заговорщицки наклонилась к моему уху, хотя в коридоре было пусто: – Когда за стол садиться будем. И чтоб ты знал, хорошее платье для души девушки значит ничуть не меньше, чем хорошая книга.
– Ты же шахматистка! А я – математик! Мы должны быть сухарями! – запридурялся я.
Яся сделала шаг вперед, быстро ткнулась губами мне в щеку, а потом шепнула:
– Спасибо, – и стремительно развернулась, скрывая вспыхнувший румянец. – Пойдем, все уже здесь, ты последний.
Длинная темная кишка коридора словно задалась целью показать мне всю неприглядность квартирного нутра. Сначала она провела нас мимо кухни с тремя плитами. Пахнуло кислыми щами, жареным луком, пирогами и вывариваемым в большом баке бельем. Затем, не успели мы сделать и пары шагов, перед нами внезапно распахнулась дверь, ранее в полутьме невидимая: под грозный рев и хлюпанье воды из общественного помещения с достоинством вышел бритый налысо казах в драном-передраном махровом халате. Проходя мимо приоткрытой двери, я успел рассмотреть здоровенный бачок под потолком и лохматые от пыли трубы. На стене на гвоздях-сотках висели, словно спортивные награды на выставке, сиденья от унитазов – вероятно, по сидушке на семью.
– Осторожно, – тронула меня за руку Яся. – Здесь ступеньки.
И правда, квартира опустилась на метр вниз, видимо переходя в соседнее здание. Потом коридор вильнул влево, и в мертвящем свете сорокаваттки выступила тумбочка с массивным черным телефоном. Обои вокруг были плотно покрыты рисунками и записями. Мне даже захотелось на миг остановиться и изучить эту удручающую хронику коммунального подсознания, но Яська уверенно шла вперед, маневрируя между выставленными из комнат, словно в наказание за провинности, драными сундуками, шкафами с перекошенными дверцами и буфетами с отсутствующими стеклами. Я поторопился за ней, боясь затеряться в этом лабиринте.
Казалось, коридор своими извивами обогнул по кругу полквартала, прежде чем мы достигли цели.
– Пришли, – с видимым облегчением констатировала Яська и толкнула дверь.
Чистая, наполненная свежим воздухом и светом комната могла бы считаться просторной, если бы не делящая ее пополам перегородка из серванта и двух развернутых в разные стороны шкафов. А так получились большая прихожая на входе и два ведущих к окнам узких отнорка. У входа, вокруг раздвинутого стола, и толклись сейчас приглашенные одноклассники.
– Здравствуйте! – Я наклоном головы поприветствовал двух мам, наводящих последние штрихи на сервировку, и протянул одной из них оставшийся букет: – Тетя Дина, с замечательной дочкой вас, умницей и красавицей.
– Ой, спасибо, Андрюша, – счастливо зарумянилась Ясина мама. – А как ты вытянулся с сентября! Доча, давай вазы быстрей.
– Да… – Томина мама прошлась по мне придирчивым взглядом. – Еще пару сантиметров с октября прибавил. Где останавливаться планируешь?
– А Тома уже закончила расти? – деловито осведомился я, опуская сумку на пол. – Тогда еще сантиметров десять-пятнадцать, и хватит.
Сбоку раздались негромкие смешки. Я покосился на развеселившихся парней. Хорошо хоть не запели в две глотки «тили-тили-тесто». А еще год назад вполне могли бы…
– А ты ее уже подергал за уши? – с азартом поинтересовалась подлетевшая ко мне Кузя и потыкала пальчиком в сторону Яси.
– Не, – сказал я. – Не буду, чай, она не мальчик…
– Ой! – Яся дернулась было прикрыть багровеющие ушки. Потом удивленно округлила глаза: – А почему девочек не надо?
Все посмотрели на меня с интересом, ожидая ответа.
– О, на самом деле это очень-очень старая традиция. Ее цель – сделать событие запоминающимся. Читал в каком-то журнале… – Я, словно извиняясь, развел руками. – Идет со времен Рима, от принятых тогда в деловом обороте процедур. Положено было для важного события иметь двенадцать свидетелей. Вот, кстати, – осенило меня внезапно, – откуда именно двенадцать апостолов пошло. М-да… При продаже земельных участков покупатель и продавец должны были вместе со свидетелями трижды обойти участок. Шестеро свидетелей были взрослыми мужчинами, а вот еще шестеро – мальчиками-подростками, на вырост, так сказать, чтоб было кому и через двадцать-тридцать лет свидетельствовать в случае чего. Так вот, – я ухмыльнулся, – во время этого обхода земельного участка, чтобы это скучное событие лучше врезалось будущим свидетелям в память, мальчишек дергали за уши, щипали и постегивали прутьями.
Яся с показным гневом притопнула ногой и, вытянув руки, рванула к Кузе:
– Давай ухи сюда, должок отдавать буду!
– И-и-и… – запищала та радостно и побежала вокруг стола.
– Стоять! – Я схватил беглянку за тонкую талию и притянул к себе. – Ясь, пациент зафиксирован.
Кузя талантливо изобразила мизансцену «барышня и хулиган», а потом, якобы внезапно ослабев, с удовольствием откинулась спиной на меня, надежно придавив к серванту. Так я и держал эту провокаторшу, пока именинница весьма милосердно тянула ее за кончики ушек. А когда мои руки отпустили ее, Кузя вроде как по рассеянности не сразу это заметила, и еще какое-то время обтянутые тонким свитерком лопатки покоились на моей груди – ровно до того момента, пока Томины брови не начали угрожающе сходиться.
– Ухожу, ухожу, ухожу, – миролюбиво согласилась Кузя и гордо продефилировала прочь.
– Всё. – Тетя Дина, улыбаясь, окинула придирчивым взглядом стол и подвела итог: – Готово. Иди, дочь, переодевайся.
Глаза у Яськи радостно сверкнули, и она, задернув шторку, шустро удалилась в правый отнорок.
Я вытащил из сумки магнитофон и три кассеты.
– «Отель Калифорния» есть? – деловито поинтересовалась подкравшаяся со спины Зорька.
– Так точно, мэм! – Я вытянулся, оборачиваясь.
Она требовательно постучала пальчиком по моему плечу:
– Объявишь на него белый танец.
Я обреченно уточнил:
– Может быть, я сам?
Зорька прищурилась с иронией:
– Это – само собой. А танец – объявишь.
– Выпивку принес? – с надеждой шепнул на ушко подошедший Пашка.
– Угу, – кивнул я. – В сумке. Почти литр.
Паштет хищно покосился на Ирку и победно улыбнулся.
Я вставил первую кассету, вжал тугую клавишу и голосом конферансье объявил:
– Оркестр Джеймса Ласта, «Мелодия любви».
Пошел гитарный перебор, и глаза у девушек затуманились. Согнав страдальческую складочку, залегшую над переносицей, прерывисто вздохнула Зорька. Ира сделала неуверенный шажок в сторону Пашки и замерла, удивленная своим движением. С умиротворенной улыбкой на губах слегка покачивала головой в такт мелодии Кузя, спокойная, как великий Тихий океан при первой встрече с европейцами. Тома встретилась со мной взглядом, и в зелени ее глаз мелькнули озорные искорки.
Спустя несколько минут занавеска отдернулась, и под начавшийся «Полет Кондора» с невинной улыбкой на губах к нам выступила Яся.
– Ух! – невольно выскочило из Томы, и она загарцевала к подруге забавными приставными шажками.
Я с умилением проводил ее взглядом. За Томой, удивленно вытянув губы дудочкой, двинулась Кузя. Вот она уже давно сменила смешную подростковую порывистость на королевскую точность движений и почти никогда не позволяла себе детскости.
Именинница весело крутанула солнцеклешем, а затем сделала пару танцевальных оборотов под вступившую флейту, давая себя рассмотреть со всех сторон. Собравшийся вокруг женский люд теребил ее, аки стайка голодных рыбок, атакующих упавшую на поверхность корку, – охи и ахи расходились кругами.
И правда, смотрелась Яська прекрасно. Она сама догадалась надеть под джинсовое платье белоснежную водолазку: получилось сдержанно-женственно и не так провокационно, как на голое тело.
По реакции было очевидно, что подарок удалось удержать в секрете. Ну кроме как от тети Дины, что смотрела на дочь с гордостью. Потом перевела взгляд на меня и наклонила голову, молча благодаря. Я улыбнулся в ответ и легонько отмахнулся. Для Яси времени не жалко.
Команда «за стол» прозвучала как «к барьеру». Задвигались стулья, взгляды присутствующих обратились к громадной миске с салатом по центру и к нарезанной вареной колбасе; лишь приобнявшая именинницу Кузя все продолжала что-то у той ласково выпытывать. Яся встретилась со мной глазами. Я ухмыльнулся и отрицательно качнул головой. Вот не надо мне такого счастья.
Наконец Яся села во главе стола, через Тому от меня. Напротив опустилась на стул слегка озабоченная Кузя. Похоже, она единственная сейчас думала не о салате и даже не о бутылке полусладкого, что торжественно выставила из «Юрюзани» на стол тетя Дина.
Я взял инициативу в свои руки. Встал, возложил руку на запотевшую бутылку и уточнил у мам:
– Позволите мне?
Шурша, содрал серебристую фольгу. Под перекрестьем заинтересованных взглядов раскрутил тугую проволоку. Теперь, главное, не выстрелить в потолок – это убьет вкус шампанского. Тихонько поворачивая то вправо, то влево, постепенно выдавливаю вверх тугую белую пробку. Улыбаюсь Ясе – та аж губу прикусила, переживая за мои старания.
Легкий хлопок знаменует победу. Из горлышка выдыхается дымок. Лью пенящуюся струю сначала Ясе, в фужеры матерей, потом по кругу.
Оглядываюсь – все смотрят на меня. Ну что ж, мне не сложно:
– Яся, дорогая наша подруга, я поднимаю этот бокал за тебя. – Взглянул одним глазом на нее сквозь пузырящееся живым блеском шампанское. – За наше уходящее детство, что оставило на память о себе дружескую любовь и общую память. За предстоящие годы – самые лучшие, наверное, годы жизни. Найди себя, найди свою любовь и будь счастлива! За тебя, Ясенька!
Загадочно мерцая гранями, дружно сдвинулись бокалы. Тонко запел о чем-то далеком и желанном хрусталь, влажно блеснули поверх потемневшие глаза именинницы. Я еще раз отсалютовал ей.
«Пусть будет счастлива, пусть!» – С этой мыслью я вдохнул сладковатый, напоминающий о цветении липы, запах и, почти не чувствуя вкуса, опустошил за три недлинных глотка свой бокал. Вернул фужер на место и провозгласил:
– А теперь на сцену приглашается месье Оливье!
Спустя минут двадцать, когда все насытились по первому кругу, я ощутил легкую неправильность витающих над застольем ожиданий. Помучился немного, а потом встал и с трудом протиснулся мимо Зорьки к мамам, тихо шушукающимся между собой на уголке.
– А я ведь с повинной пришел, – негромко сознался, доверительно наклоняясь к ним.
В глазах их заполошной стаей промелькнула череда предположений, одно крамольнее другого.
– Нет-нет, – взмахнул я руками. – Все не настолько страшно, как вы подумали.
Томина мама фыркнула и быстро отвернулась, давя ухмылку, Ясина – внезапно начала заливаться краской. Я пообещал себе подумать об этом позже и быстро продолжил:
– Я тут самодельного ликера принес, слабенького… Но вот что-то мне кажется, что пытаться распить его за вашими спинами будет неправильно. – Глаза у Пашки, исподтишка прислушивающегося к нашему негромкому разговору, испуганно округлились. – Давайте я вам его отдам, а вы сами решите, кому, сколько и когда наливать?
– Неси! – решительно сказали мамы хором и засмеялись, глядя друг на друга.
Я наклонился над своей сумкой и извлек из нее два раздутых пластиковых мешка. Вдоль стола прокатились смущенные смешки.
– Изобретательно, – оценила Томина мама, забирая емкости, а потом зловредно, словно мстя за короткий испуг, ввернула: – Дачу вспомнил?
– Потому и сдаю, – покаянно кивнул я, слегка зарумянившись.
Она изогнула бровь:
– Боишься выглядеть глупо?
Я призадумался:
– Нет, это нормально – иногда глупо выглядеть. Но вот не по этой причине. – Я легонько прищелкнул указательным пальцем по горлу.
– Так… – Томина мама повертела в руках мешок. – А… как?
– Это-то понятно, – ответил я, крутанув колесико зажима. – А вот во что?
Тетя Дина подхватилась к серванту и вернулась с двумя хрустальными рюмками.
Я наполнил их, а потом сел на свое место, стараясь не встречаться с полным укоризны взглядом Паштета.
Мамы осторожно понюхали. Переглянулись. Выпили по глотку. Переглянулись еще раз. Добавили по глотку и довольно сощурились.
«Прямо синхронное выступление какое-то, – подумалось мне. – Хорошо спелись подруги».
– Андрюша! – медовым голосом позвала меня тетя Дина. – Самодельный, говоришь? А рецептик?
– Ма-а-а-м… – просительно пропела Яся с противоположного торца, и брови ее горестно сложились домиком.
Все с надеждой воззрились на родителей.
– Ну вроде действительно слабенький… – смущенно сказала тетя Дина и покосилась на Томину маму.
Та еще раз клюнула из рюмки, покатала ликер во рту и махнула рукой:
– Ладно… Андрей, по тридцать грамм им, не больше.
Яська счастливой птицей вспорхнула к серванту за новыми рюмками.
Дети переглядывались с улыбками облегчения. Дети, чисто дети, даже Кузя.
Я демонстративно чиркнул по рюмке ногтем, обозначая допустимый уровень, и передал мешок довольному Паштету, а сам пошел к мамам диктовать рецепт.
– Цедра десяти лимонов? – озабоченно уточнила Томина мама, постукивая кончиком карандаша по зубам. – Не слишком жирно? Они ж без кожицы испортятся быстро.
– Нормально, – уверенно отмахнулся я. – Выдавить сок в бутылочку, и в холодильник. И добавлять по вкусу в чай. Или разлить в формочки для льда, в морозилку, и доставать по кубику. Тогда точно ничего не случится. Кстати, есть еще один очень легкий рецепт, с растворимым кофе.
– Давай, – с энтузиазмом воскликнула тетя Дина. – Нам скоро новоселье справлять.
– О? – Я оглянулся на Ясю. – А я не знал.
– Дали наконец-то, – выдохнула тетя Дина со страстью.
Ее пальцы невольно сложились щепотью, и рука дернулась было ко лбу, но потом пугливо упала назад и начала торопливо разглаживать скатерть.
– Под капремонт или по очереди? – уточнил я, сделав вид, что ничего не заметил.
– По очереди быстрее получилось. Почти пять лет отстояли, – пожаловалась тетя Дина.
– И… далеко? – Я еще раз встревоженно оглянулся на Ясю. Она, забавно морща нос, принюхивалась к ликеру.
«Да нет, не может быть, она с нами до конца училась», – мелькнула мысль.
– На край света! – горестно махнула тетя Дина рукой. – Аж в Купчино. Зато отдельная, двухкомнатная.
«Точно, было, было! – обрадовался я, припомнив. – В десятом там уже день рождения отмечали».
– Переводить из школы не будете, – сказал уверенно.
– Не хочется, – согласилась тетя Дина. – Да и Яся бузит… Говорит, что поездит полтора года.
– Все равно потом в институт ездить, – подбросил я аргумент.
– Да, верно… Ладно, давай рецепт.
Я продиктовал. Женщины старательно законспектировали и бережно припрятали листки.
Томина мама блаженно зажмурила глаза и сделала из рюмки еще глоток, а потом с явственной обидой посмотрела на показавшееся дно. Я быстро наполнил по второй.
– Фантастика, – выдохнула тетя Люба мечтательно. – Даже не буду спрашивать откуда…
Я невольно напрягся.
– Не буду, не буду, – потрепала она меня по руке. – Ладно, иди к девочкам, они заждались, даже не пьют без тебя. А мы скоро в кино уйдем, танцуйте.
Мы посидели за столом еще с полчаса. Дегустировали мелкими глотками ликер (и правда удачно получился), перебрасывались шутками. В общем-то было весело, но хоть мне и удалось овладеть под столом Томкиной ладошкой, расслабиться до конца так и не получалось. Справа мою щеку периодически обжигал страдальческий взгляд Зорьки, переживавшей свою трагедию, но это была меньшая из проблем.
А вот большая сидела прямо напротив и, тренировки ради и тонуса для, вполне успешно флиртовала со мной без всяких слов. Кузя то грациозно изгибала точеную шейку и туманно улыбалась румяными губами, то медленно и томно заправляла выбившийся из прически локон, показывая внутреннюю сторону запястья. А когда мой взгляд сам собой застревал на ней, Наташа в изумлении взмахивала длинными стрелками ресниц, мол, мальчик, что ты себе позволяешь?!
И ведь никаких накладок из соболя, черт побери, все полностью естественно.
Да, лучше бы я ее посадил рядом с собой, а Тому напротив. Однозначно было б легче, никаких внезапных приступов томления…
Но все проходит, и это тоже прошло. Мамы ополовинили второй пакет и, повеселев еще больше, действительно ушли на сеанс.
Как только за ними закрылась дверь, мы заговорщицки переглянулись.
– Ну, – подытожил общее мнение Сема, – разомнемся быстрыми для начала?
Дружно придвинули стол к стене, расчищая место для плясок. Я поменял кассету, а Паштет торопливо выключил свет.
Горячая мелодия легла на взбодренные ликером мозги, и полутьма зашевелила нашими телами.
Ничего, что страдальчески скрипит под ногами рассохшийся паркет. Ничего, что постепенно становится душно, а мы регулярно задеваем друг друга руками. Зато мы переживаем единство, ощущая присутствие себя в каждом и присутствие каждого – в себе. Под ритмичный инфразвук всплывают из глубин наследственной памяти сакральные танцы палеолита, и на новомодное диско ложатся все те же хтонические движения, что метались тенями по стенам пещер еще до взрыва вулкана Тоба. Одна быстрая мелодия сменяет другую, и буквально за полчаса мы становимся потными и счастливыми.
– Уф! – Зорька врубила свет. – Открываем форточки, проветриваем. И пить, пить…
Трехлитровая кастрюля сладенького компота расходится за минуту.
Свет режет глаза, и по слегка замаслившимся взорам и мальчишек, и девчонок понятно, что пора переходить ко второму отделению.
Вставляю новую кассету и объявляю медленные танцы.
Тома скользит по мне выжидающим взглядом. Я указал глазами на именинницу, и Тома в ответ согласно прикрыла веки.
Гаснет свет. Джо Дассен торжествующе запел о вечной любви, и я шагнул к Ясе, приглашая на танец.
Первый куплет мы протанцевали в одиночестве, потом Паштет выдернул Иру, а Сема, чуть поколебавшись, остановил свой выбор на Кузе. Две жертвы гендерного неравенства в составе приглашенных, Тома и Зорька, старательно не глядя друг на друга, присели на стулья в противоположных концах комнаты.
– В синем углу ринга, в синих трусах, – хихикнула мне на ухо Яся, – Афанасьева Тамара, Советский Союз!
– Что, вот прямо в синих? – улыбнулся я невольно.
– А вот не скажу! – Яська озорно показала язык. – Должна же у вас хоть какая-то интрига сохраняться.
– Хулиганка, – одобрительно прижал я ее к себе. Прижал и тут же отпустил, не переходя грань приятельского потискивания. – А что у нас с красными трусами?
– С красными трусами у нас неинтересно. – Именинница мотнула головой, отбрасывая челку набок. – Тут за явным преимуществом пора полотенце выкидывать.
– Хорошо бы… – вздохнул я. – А то и себя измаяла, и всех вокруг.
Мы сделали пол-оборота, и теперь на Зорьку посмотрела Яся.
– Как бы вот ей сказать, – протянула она в задумчивости. – Слова подобрать… И настроение для слов…
– Ой, Ясь, не надо! Врагом станешь… У вас сейчас тяжелый возраст: уже готовы любить, но еще не готовы прощать.
Яся отстранилась и посмотрела на меня с изумлением. Потом покачала головой:
– Как ты быстро повзрослел… Моментом.
Я в досаде прикусил язык.
В молчании дотанцевали последний куплет и, расцепив руки, в молчании постояли друг напротив друга.
– Не расстраивайся, – успокаивая, погладила меня по плечу Яся. – Так даже лучше.
Заиграла следующая мелодия. Я прикрыл веки, соглашаясь, и обернулся, ища Тому. Обернулся и зло скрипнул зубами – ее уже вытащил на середину нечуткий Сема.
И не только вытащил, но и приобнял. Я ощутил короткий прилив едкой ревности при виде его руки на Томиной талии.
Сделал глубокий вдох, успокаиваясь, и растерянно оглянулся. Внезапно передо мной возникла Кузя – немного кокетливая, немножко лукавая, немножко наивная. Вид у нее был самый кроткий и невинный, и руки ее поднялись и мягко легли мне на плечи будто бы сами по себе, вне ее воли.
Я осторожно взялся за тонкую талию, и мы, чуть покачиваясь, молча поплыли по волнам музыки.
Объятие не объятие, а что-то вовремя остановившееся посередине, но мне хватило и этого. Я не смотрел – что тут можно увидеть? Почти не слушал – лишь бы попадать в такт. Запах… Хотел бы я учуять ее запах, но она забила его какими-то взрослыми духами. Поэтому мир мой скукожился до правой ладони и совершенного рельефа под ней. Там вели свой неторопливый сладкий танец, то потягиваясь вбок, то расслабляясь, два стройных валика вдоль позвоночника и уютная ложбинка между ними. Было в этом что-то от кошки, ластящейся под почес, и ладонь моя дернулась было ниже – туда, куда сбегают эти валики, а по бокам от них живут две милые ямочки.
Дернулась, но я успел себя остановить, лишь заломило зубы от желания.
Теперь моя взопревшая ладонь принялась путешествовать по талии строго горизонтально, то чуть вправо, то чуть влево, вбирая движение юного тела так, как завзятый любитель вина купает язык в первом глотке выдающегося урожая.
Облегчение пришло с последним тактом мелодии – я смог сделать шаг назад.
– Андрюша, мне та-а-ак понравилось, – громко сказала Кузя, и глаза ее лучились ехидством.
– А уж мне-то как… – буркнул я, торопливо отступая.
Вслед мне веселым колокольчиком полетел ее смех.
«Зараза! Отомщу», – без всякой уверенности пообещал себе, с безнадежностью понимая, что все приходящие в голову варианты мести вызовут скорее всего полное одобрение со стороны наказуемой.
Озадаченно покрутил головой и, почувствовав за спиной чье-то присутствие, повернулся. Передо мной стояла Тома – легкая, изящная и очень-очень решительная. Упрямый локон выбился из прически, но в этом не было кокетства, только искренность и чистота.
Из динамиков полетел кипящий ликованием голос Мирей Матье.
Мы шагнули навстречу друг другу, и я бережно принял Тому в свои руки. Танцевали молча, глядя глаза в глаза, и мне было необычайно спокойно.
Поговорить можно со многими, а вот помолчать – с одной-единственной. Но это особое молчание, признаком его является не отсутствие слов, а проявление нового смысла, когда становится пронзительно ясно, что «мысль изреченная есть ложь», и потому надо просто сцепить ладони, от нахлынувшего счастья уже не понимая, где чья рука. Это приходит как волна, что сначала тихо поднимается, а потом накрывает с головой, словно при купании в море под луной, и ты тонешь, теряя ощущение четкой границы между реальностью и вымыслом; но родные глаза напротив держат тебя, не давая погрузиться в бездну, и по странному выражению в них ясно, что она сейчас тоже в этом мире на двоих, там, где нет ни зачуханной коммуналки за порогом, ни одноклассников в полушаге.
Порывисто втянул воздух, осознав, что забыл дышать. Голова сладко кружилась, и я притянул Тому поближе. В этом не было ничего плотского – просто хотелось ее тепла.
Прозвучал последний аккорд, и мы на пару секунд замерли в тишине – я никак не мог выпустить ее из рук. Потом совершил над собой насилие и сделал шаг назад.
Полумрак тем временем немного истаял – глаза привыкли к темноте.
На нас смотрели. Кто-то удивленно, кто-то с завистью, кто-то, как Кузя, с легкой одобрительной улыбкой.
Я приподнял правую бровь, и взгляды рассеялись, словно и не было.
Демис Руссос запел «Сувениры», и я опять шагнул к Томе.
Хочу, хочу, хочу еще! Чтобы нас залило прозрачной и вязкой, словно желе, музыкой, как двух мух в кусочке янтаря, и чтобы от этой близости опять обморочно-сладко кружилась голова и слабели коленки.
Мы танцевали песню за песней, учредив свой уютный мирок на маленьком пятачке истертого паркета. Все, что вовне, было фантомом – еще две танцующие пары, Яся, что-то втолковывающая Зорьке у стены, и далекий свет одинокого фонаря.
Кассета доиграла последнюю песню. Я с сожалением оставил Тому, включил свет и пошел ставить следующую подборку композиций.
– Можешь белый танец не объявлять, – хмуро заявила, зайдя со спины, Зорька.
– Уверена? – Я повернулся и серьезно посмотрел ей в глаза.
– Абсолютно, – отрезала она и криво улыбнулась.
После чего стремительно собралась и выскользнула за дверь.
– Пойду провожу, – пробормотала, глядя в пол, Яся и рванула за ней.
Ирка схватила за руку двинувшегося было за девушками Паштета.
Я с болезненной гримасой почесал затылок:
– Перерыв? Давайте по чаю? Тетя Дина говорила, что хворост испекла. А это, други мои, такая вещь, которую ну никак нельзя оставить без внимания.
– Ага, – согласилась Кузя, деловито выставляя на стол здоровенный таз, прикрытый скатертью.
– Я на кухню, – сказала Тома. – Я знаю, где тут чайник.
Естественно, я увязался за ней. Не мог же я позволить ей в одиночку путешествовать по этому лабиринту – вдруг какой Минотавр выйдет из темного угла?
Добравшись до кухни, мы прогнали тараканов и занялись делом.
– Ну что, развязался? – невесело усмехнулась Тома, ставя чайник на плиту.
– Развязался… Завязался… – Я наклонился, зажигая конфорку. Поднял спичку к глазам, пристально наблюдая, как, корчась в огне, обугливается дерево. – Жалко ее.
– Жалость унижает человека, – обхватила себя руками Тома.
– Ладно, проехали, – сказал я, чувствуя, как улетучивается легкость бытия.
– А, вы здесь… – На кухню заглянула озабоченная Яся. – Правильно, давайте чай пить.
Когда мы вернулись в комнату, я вовремя сообразил отложить хворост мамам на отдельную тарелку – тонкое хрустящее лакомство расхватали из таза за пять минут. А потом, дурачась и смеясь, собирали со дна сахарную пудру и, не стесняясь, слизывали ее с пальцев. За этим нас и застали вернувшиеся мамы.
– Чинно-благородно, – одобрительно оценила обстановку зарозовевшаяся на морозце тетя Дина. – Мы тоже почаевничаем с вами.
Я в благодушной сытости молча наблюдал за почти семейными сценками.
Держа Ирку за ручку, что-то шепчет ей на ушко светящийся счастьем Паштет. Ира в ответ смешливо косится на него. Эх, совет да любовь вам в этот раз…
Семе дозволено взять соседку по столу за талию, и он от этого тихо млеет, а Кузя исподтишка отслеживает мою реакцию.
«Ну это совсем детские игры», – улыбаюсь я расслабленно в ответ и перебираю под столом Томины пальчики.
Что-то быстро шепчет, прикрывшись ладошкой, Томе на ухо ее мама, и до меня долетают короткие обрывки: «Представляешь… сам…»
Нет, в голове моей не зазвенел тревожный звонок – не успел. Я лишь ощутил легкую тень неправильности, когда Тома изумленно воскликнула: «Да ты что!» и быстро обернулась, оценивающе глядя на Ясю.
Ее мама дернула было рукой, пытаясь привлечь внимание дочки, но из Томы уже вылетело, аж звеня от восторга:
– Андрей, это что, правда – это ты Ясино платье сшил?
Над столом повисла удивленная тишина.
Яся ткнулась взглядом в тетю Дину и молча всплеснула руками; та виновато покраснела. Томина мама с огорчением чуть слышно цокнула языком и с неодобрением посмотрела дочке в затылок.
– Ну… да, – вытолкнул я из себя, когда молчание затянулось. – Хобби у меня такое теперь.
– Ух… – выдохнул Паша, и на меня со всех сторон посыпались вопросы.
Впрочем, некоторые молчали: Яся, обе мамы и, что меня насторожило, Кузя. Я, пошучивая, отбивался – это было не сложно, а в уме прикидывал размер ущерба.
Конечно, если по правде, этого следовало ожидать. Чтобы женщины да смогли удержать такое в тайне… Нет, им легче на Луну запрыгнуть.
«Ладно, – подумал я с некоторым облегчением. – Признайся, тебе же этого втайне даже хотелось. А кому ж не хочется восторженного признания заслуг? Ох, все мы остаемся немного детьми, а уж я сейчас – особенно».
Меня вдруг передернуло, и на губах выдавилась злая улыбка – злая на самого себя. Какой смысл обвинять в чем-то Тому, если я сам этого в глубине души хотел? И что мне сейчас, лупить себя по затылку?
Я расслабился – пусть будет что будет. Ничего страшного.
– Последний танец! – объявила тетя Дина. – И пора по домам.
Ткнул наугад кассету, выпали жизнерадостные «Самоцветы».
Выдернул Тому на середину, и мы, сопровождаемые озабоченным взглядом ее мамы, закружили.
– Ты чего нахмуренный какой-то стал? – спросила Тома и заглянула мне снизу в глаза.
Я вдруг понял, что это произошло впервые, – снизу, и чуть повеселел, разглядывая ее. Нечасто, ох нечасто мне удается вот так вот, не скрываясь, в упор, при ярком свете, скользить взглядом по милому лицу.
– Не надо печалиться… – предложили «Самоцветы», и я согласился с ними.
Ну ошиблась, ляпнула… А все почему? Потому что нет в ней сучьей жилки. И это замечательно. Так бы и законсервировать.
– Боишься, что парни засмеют? – уточнила Тома, порозовев.
«Ага, чует кошка, чье сало съела», – умилился я ее смущению, а потом озабоченно признался:
– Нет, что девчонки на лоскутки раздерут.
– О! – Глаза ее округлились, и она дернулась, испуганно оглядываясь на Кузю. – Об этом я как-то не подумала.
– Вот-вот, – кивнул я. – Подумай.
– Мир не прост, совсем не прост… – практически без перерыва пошла новая песня, но я нажал кнопку «Стоп». Все. Действительно – стоп.
Попрощались с хозяйками на пороге.
– Все будет хорошо, – шепнула мне в ухо Яська.
– С днем рождения, подружка, – чмокнул я ее в завиток у уха.
Мы вывалились на улицу гурьбой, но быстро разбились на сцепки. Я привычно взял Тому под руку, другим моим плечом тут же мягко завладела Кузя. Пашка незамедлительно спарился с Иркой, а закрутившегося в недоумении Сему ловко прихватила Томина мама. Так и пошли.
– Наташа, ты только не говори в классе никому про то, что Андрей шьет, хорошо? – попросила, заглянув через меня Кузе в глаза, Тома.
– Конечно-конечно, – широко улыбнулась та и охотно пообещала: – Я никому ничего не скажу… Пока не переговорю с Андрюшей. – И поплотнее прижалась к моему плечу.
– Спасибо, – чистосердечно поблагодарила Тома и с облегчением выдохнула.
Кузя негромко фыркнула и снисходительно посмотрела на нее.
– Мы ведь поговорим, Андрюш… потом? – негромко уточнила она.
– Ты губку-то нижнюю закатай, – посоветовал я. – В том платье материалов на четвертак.
Наташа посмурнела, но через несколько шагов ей в голову пришла какая-то мысль. Она аж взметнулась:
– Да откуда это у те… – и клацнула, не договорив, зубами.
В глазах у нее зажглось напугавшее меня понимание.
– Ах-х… – выдохнула Кузя и блеснула белозубой улыбкой. – Как… как это интересно… Мы обязательно, обязательно поговорим, – промурлыкала она мечтательно. – Потом.

Воскресенье 11 декабря 1977 года, день 
Около границы Ленинградской и Новгородской областей 
«Ровно месяц назад», – в сотый, наверное, за сегодня раз удрученно подумал я, скользя взглядом по проплывающей мимо заснеженной равнине. Окно вагона густо заиндевело изнутри, и пришлось долго дышать в одну точку, чтобы увидеть, как жмутся к стволам деревьев зализанные ветром сугробы, а черные от времени деревянные домишки на редких станциях с трудом удерживают крышами толстые пласты снега.
Поезд вырвался на высокую насыпь, и кроны деревьев поплыли далеко внизу. Загрохотало, и потянулся длинный мост через Волхов.
Я поелозил отсиженным за эти часы задом по жесткой скамье и успокоил себя: «Уже скоро», а потом мысль опять свалилась в штопор: «Ровно месяц… дурак…»
Да, вот уже месяц прошел, день в день, с того момента как идущая навстречу молодая женщина непринужденно довернула сумочку, ловя меня в фокус закамуфлированного фотоаппарата.
Теперь я живу странной жизнью. Да и живу ли? Словно скачу, обезумев, с камня на камень по самому краю пропасти, ожидая на каждом прыжке предательства от опоры под ногой. Раз, и уже лечу, выдыхая крик… Да разве это жизнь?!
Паника первых дней, когда я постоянно протирал потные ладошки о штаны, сменилась нудным, болезненным, словно глухая зубная боль, ожиданием. Хаос в мыслях прошел, сменившись чередой однотипных вопросов.
С замиранием духа думаю: «Придут, не придут?» – и сердце начинает стучать в адамово яблоко.
«А если придут, то когда?» И вслед за этим глупые мысли (как будто это имеет какое-то значение): «А как придут? Домой? В школу? Выскочат на улице из машины? Утром? Вечером? Ночью?!»
Раз за разом переживать ответы на такие вопросы – словно со сладостным мазохизмом ковыряться в чуть поджившей ране. Теперь я это знаю.
Непонятно было одно: что именно удалось заснять оперативникам. Я хватался за эту мысль, как за спасительную соломинку, то пытаясь проложить себе тропку к желанному будущему, то безвольно опуская руки.
Если сняли достаточно для уверенной идентификации, тогда меня уже ведут. Собирают информацию о привычках, тестируют на психопрофиль, подбирают неопровержимые улики, и скоро мне поступит предложение, от которого невозможно отказаться.
Прильнув одним глазом к узкой щели между шторами, я пытался усмотреть в окнах напротив блик оптики и наблюдателей. Порой даже находил и проваливался в черное отчаяние, но потом солнце смещалось, и тени ложились чуть иначе. Однако осадок оставался, и поэтому вечерами я все равно чувствовал себя на виду, как рыба в аквариуме, и ежился под колючими взглядами, что просачивались сквозь темный провал за окном.
А может быть, пока квартира днем пуста, в потолке уже просверлили микроскопическое отверстие и ввели спецобъектив для наблюдения за мной? Приходя из школы, я якобы устало падал спиной на кровать и сквозь неплотно прикрытые веки минут по двадцать тщательно изучал потолок, особенно над своим столом. Я выучил разбег мельчайших трещин на побелке так, что мог нарисовать их, как разведчик карту.
Чисто. Или я просто ничего не замечаю?
Я много ходил и ездил по городу, накручивая длинные проверочные маршруты. Как трудно удерживать себя от проверок на ходу! Но нельзя, нельзя оборачиваться, нельзя показывать, что я ищу «наружку». Я расслабленно, ни о чем не подозревая, иду по делам… И лишь в некоторых, заранее выбранных точках я мог скользнуть взглядом по лицам идущих за мной, укладывая их в кратковременную память. На остановке в ожидании транспорта можно неторопливо пройтись взад-вперед. Это не вызовет подозрения, это нормально. Еще можно неожиданно подойти к краю тротуара и посмотреть назад, на поток машин, и краем глаза – на пешеходов, а потом перейти на другую сторону. Это мотивированно, так можно. Или свернуть за угол и зайти в телефонную будку позвонить – здесь вполне позволительно стоять лицом против своего движения и разглядывать тех, кто выворачивает вслед за мной.
Каждый маршрут – новый, со своими удобными для проверки местами. Есть в Ленинграде железные проверочные места, где хитрая конфигурация застройки не позволяет «наружке» остаться незаметной без риска упустить объект.
Ничего. Никого.
Надежда вспыхивала во мне, нутро беззвучно орало: «Не нашли! Не смогли!» – но я безжалостно обрывал этот ликующий крик. Если за мной следят, то не абы кто, а три-четыре опергруппы опытных разведчиков наружного наблюдения. Местных, знающих все уловки, все хитрые закоулочки города. С них станется в таких местах вести меня параллельно, на нескольких машинах с форсированными движками или даже встречно, с опережением, перекрывая маршрут наблюдателями.
Следят? Нет?
Ну здравствуй, паранойя…
Какая математика?! Какая, к черту, алгебра Вирасоро, запланированная в начале осени на сегодня? Весь мой график полетел в мусорную корзину.
Вот так и жил.
Но время лечит. Сначала улеглась паника. Потом паранойя, нет, не ушла, затихла, залегла на дно. Нельзя сказать, что я махнул на все рукой, нет. Просто в какой-то момент сказал себе: «Хватит! Будь мужиком, перестань трепетать. Пусть будет что будет. Работай дальше».
И я взялся за очередное письмо.
Способ отправки продумал до мелочей – на отдаленной станции, в почтовый вагон проходящего пассажирского поезда.
Темы подбирал тщательно, с намеками. Поймет ли их Андропов? Отреагирует ли так, как мне надо? Этого я знать не мог.

Глава 9

Понедельник 19 декабря 1977 года, утро 
Ленинград, улица Чернышевского 
Из Москвы Фред приехал распаренный и не до конца протрезвевший.
«Грузили его в вагон, что ли?» – подумала Синти, глядя на словно пожеванный костюм.
– Хех! – Резидент ЦРУ упал, довольный, в жалобно скрипнувшее кресло и забросил одну ногу на стол. – Ну, поперло!
Синти с подозрением взглянула на грязную истертую подошву в полуметре от себя.
– Подробности будут? – не поднимая головы, меланхолично уточнил Карл. Он был занят ответственным делом – набивал утреннюю трубку.
– А то ж… – Фред энергично потер ладони и повелительно махнул кистью: – Синти, крошка, сделай мухой шефу кофе со сливками! И побольше!
Синти чуть слышно фыркнула и пошла к буфету, по дороге гордо бросив через плечо:
– Доза в обмен на информацию. И, подозреваемый, будете выделываться, познакомитесь с плохими, с очень плохими мальчиками. Правда, Карл, Джордж?
Впрочем, Фреда так и распирало от желания поделиться новостями.
– Ты молодец, Синти, – наставил он ей в спину палец, словно целясь из пистолета. – Растешь. Вот что значит под толковым начальником поработать! Кхе-кхе… Пришла сравнительная экспертиза сообщений, нашего и «Стрельца». В общем, выстрелила твоя идея. Выводы экспертов совершенно однозначны: писались они одним лицом.
– О! – Карл даже оторвался от процесса и вскинул удивленные глаза на Фреда. – Там же разные языки – английский и фарси. На чем тогда основано заключение?
– А очень характерное структурирование текста: отбивка абзацев и сносок, способ нумерации списков, последовательность тезисов и развертывание их доказательств при изложении. Средняя длина фраз. Характерные обороты, узнаваемые даже в переводе с фарси… В общем, как они сказали, стиль спутать невозможно, индивидуален, как отпечаток пальцев. Хех, все сразу по потолку забегали.
– А языки? – шевельнулся в своем углу Джордж.
– Английский хорош, но не родной: словарный запас большой, но некоторые слова использованы не в тех значениях, встречаются не существующие ни сейчас, ни в прошлом обороты и сокращения… Кстати, с фарси то же самое.
– Хм… – Джордж недоверчиво покачал головой. – Насчет родных-неродных надо быть осторожными – при наличии у объекта специальной подготовки мы просто обязаны принять во внимание вероятность намеренных отклонений от нормы с целью дезинформации. Хотя, конечно, один из двух языков точно должен быть неродным.
– С диппочтой полный отчет придет, почитаем, – согласился Фред. – Но главное – автор один. А это, парни, сразу меняет всю картину.
– Это, с одной стороны, конечно, хорошо. – Карл прикрыл глаза и пососал чубук, а затем ювелирно выпустил ровненькое, словно циркулем выведенное, колечко дыма в сторону люстры. – Больше информации для анализа – больше зацепок для поиска. Но при таком повороте дел я вижу сразу два слабых места в нашей концепции.
– Откуда в Ленинграде носитель столь разнородной секретной информации? – негромко уточнила Синти, опуская на стол перед Фредом здоровенную, почти на пол-литра чашку с кофе.
Тот сразу вцепился в нее, как утопающий за круг. Длинными глотками уполовинил содержимое, а затем, удовлетворенно хмыкнув, отвалился на спинку кресла.
Карл одобрительно посмотрел на Синти и скупо улыбнулся:
– И правда растешь. Да, это первый пункт.
– Перевод из Москвы, – негромко бросил Фред в потолок.
– Да, – легко согласился Карл. – Кроме этого, больше ничего в голову не приходит.
– Сотрудник КГБ или ГРУ, – продолжил Фред. – Переведен из Москвы не позже этой весны – данные очень свежие. Вряд ли он имел возможность после перевода копаться в центральном архиве.
– И не только копаться, но и делать выписки, – отреагировал Карл.
– Это если у него не фотографическая память, – парировал Фред. – Я бы скорее поставил на эйдетика. В КГБ не лохи – кто даст делать обширные выписки из архива?
– Хм… – фыркнул Карл и признался: – Об этом я не подумал. Логично.
– Возможно, перевод с понижением, – внесла в обсуждение свою лепту Синти. – Это даст возможный мотив – обиду и опасение.
– По характеру и разнородности материалов – высокопоставленный офицер внешней разведки. Да, или КГБ, или ГРУ, больше некому. Уровень скорее генерала, чем полковника, – добавил Джордж.
Повисла короткая пауза, все обдумывали сформированный образ. Потом Фред хлопнул в ладони:
– Так. В первом приближении принимается. И если мы угадали со связкой отец – сын, то разыскиваемый школьник переведен в новую школу тогда же… – Посвежев от крепкого кофе, он тут же начал раскидывать задачи: – Джордж, тебе надо будет по злачным местам потолкаться, где местная «золотая» молодежь тусит. Дворец молодежи, «Сайгон» на Невском, толкучка у Гостиного Двора. Хиппи, рокеры, панки… Хотя… Хотя панки навряд ли, все же сын кагэбэшника…
– Понял. Недавно появившийся подросток-москвич?
– Да, погрей уши, чем черт не шутит. – Фред перевел взгляд на Синти и серьезно, без надоевших подколок сказал: – А ты поищи, где в городе спортсмены-лучники встречаются. Кто-то из них, или отец, или сын, умеет стрелять из лука. Хорошо стрелять, профессионально. Иначе не только в окно с той дистанции не попасть, но и даже мысль такая в голову не придет. Да, кстати… – Фред замолчал, о чем-то задумавшись.
– Что «кстати»? – подала голос Синти.
– А, – махнул рукой босс, отмерев. – По твоей родне еще доклад пришел. Пока не удалось понять, как наш источник на тебя так ловко вышел. Внешне все выглядит очень чисто. Никаких следов интереса к тебе или твоей семье со стороны русских. Но ФБР роет дальше. Не из воздуха же, в самом деле.
– Я голову сломала, пытаясь понять, как они смогли набрать такие сведения, – призналась Синти. – Никаких разумных гипотез, одна фантастика.
– Фантастика у нас, увы, не работает. Так что, – подвел черту Фред, – работаем с тем, что есть. Ищем переведенного москвича, ищем среди лучников, ждем русистов.
– Да, все так, все верно, – скорбно вздохнул Карл. – Но, чую, где-то мы свернули не туда. Не складывается у меня картинка.
– Почему? – вскинул брови Фред.
– А это уже вторая слабость в нашей гипотезе. Вот скажи, Фред, – Карл доверительно перегнулся через ручку кресла в его сторону, – почему «Стрелец» отправил информацию по заговору леваков из Москвы, через иранское и афганское посольства? Ведь он вышел сначала на нас здесь? Таблицы связи успешно передал. Хорошие таблицы, профессиональные… Но пользоваться ими в этот раз не стал, хоть это было бы проще и безопаснее. Мы думали, что его мотив – заработать очки у США перед побегом отсюда. Но если он шлет важную информацию мимо нас, то какой для него в этом интерес? Ради чего он рискует, ты можешь объяснить?
– Я думал на эту тему, – кивнул, соглашаясь, Фред. – Есть разумное объяснение. Он как человек, который работает в верхах местного КГБ, в курсе той прессухи, что нам здесь его коллеги устроили в последние месяцы, и закономерно опасается перехвата сообщения. В худшем для нас случае мы где-то течем, и он об этом знает. То есть теоретически его таблицы связи могут быть засвечены перед контрразведкой.
– О как! – встрепенулась Синти и с опаской оглядела присутствующих.
– А ты думала? – с насмешкой покосился на нее Фред. – Такую возможность надо постоянно держать в уме. Любой может быть перевербован. Карл, Джордж, ты… Я.
Синти коротко сглотнула, проталкивая вставший в горле комок.
– А насчет его интереса… – продолжил Фред. – Ну, предположим, рассчитывает признаться нам после побега из СССР и заработать очки постфактум.
Карл с грустью покачал головой:
– Нет. Для меня – неубедительно. Не сходится у меня в голове. Мотив «Стрелка» в афганской утечке неясен, хоть убейте. И поэтому подозрителен.
Фред помолчал, водя пальцами по столу. Чувствовалось, что он и сам не очень-то доволен своим объяснением.
– Вот найдем и узнаем, – сказал он чуть погодя. – Парни, есть еще одна важная новость. Едет новый консул. А Деда на пенсию.
– Кто? – подался вперед Карл.
– А вот это действительно крайне интересно… – многозначительно протянул Фред. – К нам едет некто Дрейк. Ничего не хотите мне сказать?
– Тим Дрейк? – быстро уточнил Карл.
– Да, – коротко кивнул Фред.
Карл и Джордж переглянулись.
– Ну началось, – недовольно протянул Карл.
Фред молча побарабанил пальцами по столу и посмотрел на него, ожидая продолжения.
– Крокодил Бжезинского, – поморщившись, пояснил Карл.
Синти с тревогой переводила взгляд с Фреда на Карла и обратно, пытаясь понять, что меняется для нее.
– И?
– Крокодил – он и есть крокодил. Будет нас жевать… Знаю я людей, которые под ним работали, – ничего хорошего. А раз Бжезинского, то кое-кто в Вашингтоне засомневался в простоте мотивов «Стрельца». Как и я. Консул в Ленинграде – это не уровень Дрейка.
Фред поиграл бровями, обдумывая, потом сказал:
– Все равно ничего не понял. Объясни деревенщине.
– Смотри, назначение Дрейка, – пустился в объяснения Карл, – это знак того, что наш источник перестали рассматривать только как агента, пусть и очень важного. Вместо этого они теперь думают о группе влияния внутри СССР, ведущей свою собственную политическую игру. Это идея фикс Збига: победить СССР без непосредственного использования военной силы, расшатывая их изнутри, на противоречиях между властными группами. Вот зуб даю, он приедет с инструкцией из двух слов: «Никакой эксфильтрации».
Фред откинулся в кресле, обдумывая. Потом начал размышлять вслух:
– Ну если посмотреть непредвзято, то такой взгляд на источник по-своему логичен. Я готов рассматривать и под таким углом зрения – как один из возможных вариантов.
– Да, – задумчиво пробормотал Карл. – Судя по тому, что Збиг направил сюда своего крокодила, он думает именно так. Хорошо, что мы с Джорджем автономны и консулу не подчиняемся.
Синти тряхнула головой:
– Я одного не поняла: школьника мы ищем или уже нет?
– Конечно! – хором ответили ей трое мужчин возмущенными голосами.

Вторник 20 декабря 1977 года, ночь 
Ленинград, Измайловский проспект 
– Соколов…
– Мм… – Я с неприязнью провел пальцем по алюминиевой ложке: опять жирная.
– Ну посмотри на меня, Соколов… – со страстью сказала Кузя.
Я нехотя поднял на нее глаза. Достигнутый успех ее окрылил: она радостно взмахнула надкушенной сдобной булочкой и наклонилась вперед. Маневр был бы эффективен, будь у школьной формы декольте. А так я скользнул по глухому темно-коричневому платью безразличным взглядом и опять посмотрел на борщ, раздумывая, вытаскивать отмеченную черными пятнами свекольную соломку или сожрать ее так.
– Соглашайся, Соколов. – Кузя даже шептать умудрялась с придыханием. – Представь: только ты и я. А дверь закроем. И можно будет никуда не торопиться…
– Наташа, не буди во мне зверя, – процедил я.
Ей все-таки удалось расшевелить мое воображение.
– Ну подумай сам, – Кузя эффектно прижала ладонь к груди, – никто не будет знать мое тело так, как ты, – и вдоль, и поперек, и снизу-вверх…
Сидеть отчего-то стало неудобно, и я заелозил на стуле, ища позу покомфортней.
Кузя откусила от булки небольшой кусочек и запила молоком. На верхней губе осталась тонкая белая полоска. Она неторопливо ее слизнула и удовлетворенно хмыкнула, увидев, как дернулся мой взгляд.
Я молча давился первым. Кузя тоже замолкла, перейдя к капустному салатику, но светло-карие глаза загадочно поблескивали, неотрывно выглядывая брешь в моих позициях. Иногда она чуть заметно улыбалась, удовлетворенно так, словно в моих реакциях удалось отыскать что-то нужное. В такие моменты я начинал нервничать еще сильней.
– Кстати, – небрежно уточнила Кузя, – с меня ведь никто и никогда еще мерки не снимал. Я вот даже и не знаю – там раздеваться надо, наверное, да? Ну, чтоб правильно замерить вот отсюда и досюда?
Она сложила указательные пальцы вместе и дотронулась ими до левого плеча. Потом разъединила, и правый палец плавно заскользил по груди к противоположному плечу, показывая, как, по ее мнению, надо будет производить замеры.
Я скрежетнул зубами, отодвигая недоеденный борщ. На бефстроганов с пюре я изначально возлагал большие надежды, но сейчас сомневался, что почувствую хоть какой-нибудь вкус.
Стул рядом со мной скрипнул, принимая еще одного едока. Белый бант, белые отутюженные манжеты, белые гольфики…
– Она опять мешает тебе обедать? – строго сдвинув брови, спросила Мелкая.
Я с озабоченностью изучил ее диету: снова те же самые четыре куска бесплатного хлеба, стакан чая и ватрушка с яблочным повидлом. Пять копеек на обед – неудивительно, что она такая тощая.
– Да, развлекается за мой счет, – кивнул в ответ.
Мелкая вперила угрожающий взгляд в Кузю, а потом негромко уточнила у меня:
– А чего хочет-то?
– Ой, мелочь, – радостно оскалилась Кузя. – Да тебе еще рано это знать. У тебя ж стадия молочной зрелости: ни на что путное не годна. На беспутное, впрочем, тоже.
Мелкая сцепила под столом подрагивающие пальцы и молчала, глядя в стол. На смуглой коже румянца почти не было видно.
– Не трогай ее, – говорю Кузе серьезно.
– А то что? – заинтересовалась та.
– Просто не трогай.
Мелкая смотрит с благодарностью, словно не сама только что влезла меня защищать.
– Ай, да и ладно, – легко отмахивается Кузя. – И не буду.
И тут же, словно ее шилом в зад кольнули, с азартом наклоняется через стол к Мелкой:
– Подруга, а давай я тебе потом на ушко нашепчу? Чего от него хочу?
Та поводила тонким пальцем по столу, рисуя какой-то узор, и вдруг сверкнула белозубой улыбкой:
– А у нас так бывает… Ну, когда у подруг один мужчина. Бабушка рассказывала.
Мне становится душно и жарко, приходится ослабить галстук.
– Это клево, – жизнерадостно соглашается Кузя. – Давай тогда селфи сделаем. Втроем. Дюха, не стесняйся, доставай свой гаджет.
Тяжело дыша, вывертываюсь из-под одеяла.
– Твою ж мать, – шиплю злобно и шлепаю на кухню пить – очень пересохло в горле.
Ставлю стакан на место и повторяю уже с безнадегой в голосе:
– Твою ж мать… Когда это кончится?
Отвожу душу, взбивая кулаками подушку. Расправляю скрученную в жгут простыню.
Это просто адовый ад какой-то. Я посылаю ее днем, а она возвращается по ночам, и мстя ее страшна.
Упал на кровать и стал представлять подъем по невозможной лестнице. Марше на десятом в пролет опустился канат из физкультурного зала, и по нему, пропуская его между обтянутыми в черные лосины бедрами, вниз головой неторопливо заскользила Кузя.
– Соколов… – томно сказала она, когда наши глаза оказались на одном уровне. – Ну посмотри на меня, Соколов…

Суббота 24 декабря 1977 года, вечер 
Ленинград, Измайловский проспект 
Каретка в очередной раз добежала до крайне левого положения и жизнерадостно налетела на невидимый звонок. Я взялся за длинный рычажок и потянул направо, в который раз удивляясь мягкости хода: бжжжжик, и все. И раскладка практически та же, что на компьютере, лишь твердый знак и «ё» на других местах.
Работа спорится. Останавливаюсь только для того, чтобы вытащить уже напечатанное да накрутить на резиновый валик новую пару листов, переложенных фиолетовой копиркой.
Вздохнув, помассировал кончики пальцев. За неполный час непривычной работы отбил их напрочь: ударять по клавишам приходится заметно сильнее, чем на клавиатуре. Взболтал флакончик «Штриха» и, прикусив от старательности губу, пластмассовой лопаточкой нанес матово-белую каплю на очередную опечатку. Кнопки «возврат» тут нет и не предвидится. Нетерпеливо дунул пару раз, чтобы сохла быстрее, и потянулся, прокручивая в уме следующую ветку доказательства. Затем нажал побелевшим от натуги пальцем на прообраз будущего «шифта», выдавив тяжелую каретку вверх, и взрезал тишину квартиры очередью стука:
«Для любой вершины X многогранника и для любого либо, либо. Для любой допустимой точки и».
Потом, дойдя до низа страницы, я вытащу закладку, бережно разложу листы и ручкой аккуратно заполню оставленные пропуски специальными символами, придав фразам осмысленность.
От чемоданчика «Эрики» тянет кожзамом, от самой машинки – металлом, свежей копиркой, краской от ленты, и где-то на грани восприятия в эту симфонию вплетается едва уловимая меловая нота корректора.
Щелк-щелк! Стук-стук! Дррр… Дзынь!
Сегодня я выхожу из тени, являя необычного себя миру.
Да, готов не идеально. Но пока письмо дойдет, пока академик его прочтет, пока осмыслит… Пока обратно письмо полетит, да пока я еще раз на него отвечу… В общем, еще с месяц у меня до личного контакта есть. А если я правильно все рассчитал, то к концу января уже наберу необходимую форму для встречи лицом к лицу с профессионалом высочайшего уровня.
А пока могу заслуженно гордиться.
Да, я переваривал чужие знания и понимания. Чужие. Но как даже это было непросто! Давящее ощущение огромной темной области незнания впереди. Многомесячный штурм, на когтях и зубах. Стирка тайком от родителей носовых платков… Наградой – порывы восторга, когда тебе внезапно открылась очередная, невидимая ранее скрепа мироздания. И тогда искренне выдыхается: «Как прекрасен этот мир!» – и тело гудит от радости тугой струной.
Но даже не это добытое понимание главное. Оно осталось бы мертвым грузом, не умей я им оперировать. В математике важно уметь интуитивно уловить порядок, в котором должны быть расположены элементы, необходимые для доказательства. И да! Эта интуиция у меня теперь есть. Наработал. Развил. Смог.
Моя мысль летит вперед, вспарывая темноту, словно солнечный скальпель.
Щелк-щелк! Стук-стук! Дррр… Дзынь!
Хорошо.

Понедельник 26 декабря 1977 года, полдень 
Москва, площадь Дзержинского 
Главный контрразведчик страны заканчивал год не только предельно вымотанным, но и крайне довольным. Вернее, даже счастливым, ибо отчетливо понимал, что происходящее сейчас – пик его профессиональной карьеры, то, о чем будут писать в учебниках, пусть и закрытых грифом. Потом, когда выйдет срок. А для дел такого масштаба и срок должен быть соответствующим – лет эдак сто или даже двести.
Иванову, теперь Григоренко отчетливо это понял, чудодейственным образом удалось практически невероятное – глубоко вскрыть разведсети основного противника, и с весны на Второе главное обрушился девятый вал неотложных задач. Московская часть управления уже полгода пахала в режиме особого периода: без отпусков и почти без выходных, с раскладушками в комнатах, клубами сизого дыма в кабинетах и круглосуточно работающей столовой.
Но оно того стоило. Многочисленные, копившиеся годами, а иногда и десятилетиями каналы утечки информации были взяты под плотный контроль, где-то явно, а где-то и исподволь, оставляя пока предателям иллюзию свободы. Теперь по этим каналам противнику качалась хорошо оркестрованная правда.
Правда, правда и почти ничего, кроме правды. Нет в этой незримой войне более убойного оружия, чем с умом подобранная правда, способная выдержать многократную перепроверку.
О, как это нелегко – нарисовать противнику непротиворечивую картину мира и чтобы он в нее поверил. Обмануть не в деталях, а концептуально. Это высший класс контрразведки – не просто найти предателя, а заставить его сторицей отработать нанесенный ущерб.
Но чем дольше шла эта развертывающаяся прямо с колес колоссальная стратегическая игра, тем сложнее становилось сохранить ее целостность и незасвеченность. Поэтому, сбросив текучку по уже выявленным агентам своим доверенным оперативникам, сам Григоренко сконцентрировался на парировании возможных новых угроз. С тем он сейчас и шел к шефу на еженедельный доклад.
Андропов был не один, с Ивановым, и это Григория Федоровича порадовало: он чувствовал, что один из двух вопросов его предстоящего доклада может быть связан с той контрразведывательной операцией, которую Центр руками Бориса Семеновича вел поверх его головы в Ленинграде.
– Хочу доложить по двум вопросам, Юрий Владимирович, – начал он, обстоятельно расположившись за столом. – Получены первые результаты расследования по так называемой утечке через иранское посольство…
– Так называемой? – Андропов удивленно наклонил вперед голову, словно собираясь бодаться.
– Да, – твердо сказал Григоренко. – Именно что так называемой.
– Понятно, – жестко сказал Андропов. – Работаем.
– Юрий Владимирович, сначала мы сравнили содержание сообщения, полученного нами из Тегерана агентурным путем, с досье, переданным Наимом Даудом через нашего резидента в Кабуле. Вывод первый: документ из Тегерана и протоколы допросов участников заговора совпадают в целом и близки в деталях. Далее мы сравнили эти документы с докладами наших резидентур из Кабула по линии Первого главного и ГРУ. Вот тут – небо и земля. Поэтому вывод второй: никто в Москве, никакие мифические «офицеры Первого главного управления» даже близко не располагали таким объемом информации относительно замыслов «Халька».
– Вот так вот, значит… – Андропов выбил пальцами дробь. – Фальшивка?
– Да, – согласился Григоренко. – Пока, конечно, категорично это утверждать нельзя, будем все перепроверять, но сейчас все выглядит так, будто нам подсунули достаточно грубую фальшивку, призванную замаскировать настоящие источники информации о заговоре «Халька». Скорее всего эта так называемая «утечка» была создана уже после разгрома «Халька» на основании тех же протоколов допросов. Возможная цель: вывести из-под удара того, кто слил Дауду информацию о заговоре «Халька». И хочу сказать, этой фальшивкой они нам сильно польстили. – Он кривовато усмехнулся. – Мы вроде как были прямо-таки сверхинформированы об этих планах, знали все до мельчайших подробностей.
Авторучка, которую до того бездумно вертел в руках Иванов, внезапно выскользнула у него из пальцев и с грохотом покатилась по столу. Григоренко посмотрел на него с легким интересом.
– Прошу прощения, – повинился Иванов. – Отвлекся. Очень… очень необычно выходит. – Он многозначительно посмотрел на Андропова.
Тот нахмурился, словно и ему в голову внезапно пришла какая-то неприятная мысль.
– Григорий Федорович, – подался вперед Андропов, – это уже окончательное заключение? О том, что мы обладали лишь малой частью информации, содержащейся в документе из Тегерана?
– Да мы вообще ею не обладали! – экспрессивно воскликнул Григоренко. – Понимаете – вообще! Обе резидентуры проспали все на свете! Не знали ни-че-го! – Сбавив тон, добавил: – Если, конечно, архивами ПГУ и ГРУ исчерпываются наши знания о ситуации в Кабуле. – Григоренко посмотрел на шефа с немым вопросом. В свете событий последних месяцев он был готов значительно расширить спектр рассматриваемых гипотез.
Андропов чуть прикусил губу, обдумывая, потом аккуратно сформулировал:
– По крайней мере, мне неизвестны другие каналы поступления информации к нам из Кабула. – Было видно, что он тоже прокручивает в уме самые фантастические версии. Потом встряхнул головой и добавил: – Да нет, конечно же нет. Все, что у нас есть, в этих архивах. Если МИД не считать, но там немного не о том.
– Тогда мой вывод прежний, – развел руками Григоренко. – Грубая фальшивка. Не знали мы про заговор.
Шеф с неожиданно мрачным видом разглядывал столешницу, словно снятие подозрений с разведки его не только не порадовало, но даже огорчило.
– Плохо, – поднял он наконец голову. – Григорий Федорович, подготовьте, пожалуйста, сравнительный анализ сообщений резидентур с документом из Тегерана и с досье, полученным от Дауда. Вероятно, потребуются оргвыводы – такое проспали у самой границы.
– Скорее, Юрий Владимирович, ГРУ проспало, чем мы, – вмешался Иванов. – «Хальк» в основном был представлен в армии, а с ними наши военные советники работали, ну и среди них ГРУ. Мы же больше с «Парчамом» контактировали.
– А надо было со всеми! Такой удар по левым силам, а их там и так кот наплакал. Кстати… – Андропов остро взглянул на Иванова. – Борис Семенович, а почему тогда Дауд уверен, что информация к нему поступила именно из Москвы? Судя по предпринятым им в последнюю пару месяцев мерам по размораживанию отношений с нами?
– Два возможных объяснения, Юрий Владимирович. – И Иванов начал загибать пальцы. – Первое: кто-то сработал под нашим флагом. К примеру, агент ЦРУ в верхушке «Халька». Тогда Дауд искренне считает, что это мы его предупредили.
– Вряд ли ЦРУ стало бы так толкать его к нам в объятия.
– Маловероятно, – согласился Иванов. – Но тут кроме ЦРУ может быть много других игроков. В конце концов тот же «Парчам», чьи позиции в результате существенно упрочились. Второе возможное объяснение – игра самого Дауда. Ему нужна опора на СССР, без нас его схарчат за несколько лет. Мог сделать вид, что это мы их предупредили, и таким образом иметь предлог не портить с нами отношения после разгрома «Халька». Восток – дело тонкое…
– Григорий Федорович, – Андропов обратился к Григоренко, – что планируете дальше делать по этому вопросу?
– Поработаем непосредственно по сотрудникам посольства и военным советникам. Надо убедиться, что наши действительно были не в курсе. Вдруг придержали информацию как недостоверную? Тогда возможны дополнительные варианты утечек. Но, честно говоря, маловероятно. Уж очень подробно все расписано в документе из Тегерана. Наши если и могли, то только краешек увидеть. Но перепроверим обязательно.
Андропов некоторое время сидел в задумчивости, потом сказал:
– Хорошо. У вас что-то еще есть, Григорий Федорович?
– Юрий Владимирович, еще хочу доложить о существенном обострении оперативной обстановки в Ленинграде по линии основного противника.
Взгляд Иванова потемнел, на скулах катнулись желваки.
Григоренко продолжил невозмутимо:
– За последние три месяца произошло заметное кадровое усиление резидентуры ЦРУ в городе: в сентябре под прикрытием ротации рядовых сотрудников консульства прибыли Карл Фостер и Джордж Рогофф. Идентифицировать их удалось лишь на днях – умело используют приемы маскировки внешности. По картотеке проходят как оперативники ЦРУ с большим опытом полевой работы. Как минимум с конца шестидесятых, а может, и раньше, эта пара замыкается непосредственно на Фрэнка Карлуччи и участвует в наиболее засекреченных политических операциях ЦРУ. Нам доподлинно известно, что они были в числе тех двадцати фамилий, которые директор ЦРУ потребовал вымарать из сенатского отчета в семьдесят четвертом. Обладают большим опытом нелегальной инфильтрации, маскировки, ведения контрнаблюдения – скользкие, как угри… Один из них, Рогофф, свободно и без акцента говорит по-русски.
– Откуда такое знания языка? – уточнил Андропов.
– Сын эмигрантов из Одессы.
– Понятно. Продолжайте, пожалуйста.
– Однако еще большую тревогу, Юрий Владимирович, вызывает состоявшаяся неделю назад замена консула. Вместо находившегося ранее на этой должности кадрового дипломата прибыл Тим Дрейк, являвшийся до того видным сотрудником аппарата совета национальной безопасности США. Находится в тесных дружеских отношениях с Бжезинским. За спиной – опыт работы в Иране, Индонезии и Ливане, где он выполнял не столько даже функции разведчика, сколько осуществлял контакты с высокопоставленными агентами влияния. Откровенно говоря, проспали мы его приезд: когда МИД с нами согласовывал экзекватуру, о Фостере и Рогоффе мы еще не знали и сочли отправку Дрейка в Ленинград определенного рода понижением в результате аппаратных игр в совете национальной безопасности США.
Над столом повисло тяжелое молчание.
Григоренко достал из папки и передал Андропову оперативные фото фигурантов, а потом продолжил:
– В совокупности появление трех таких фигур в Ленинграде не может быть случайным и указывает на то, что противник проводит здесь нерядовую операцию, результаты которой ожидает высшее политическое руководство. Как минимум виден интерес и Бжезинского, и, через Карлуччи, Колби. Кстати, Бжезинский и Колби периодически конфликтуют между собой – именно этим может быть обусловлено одновременное присутствие в Ленинграде их доверенных лиц.
Григоренко, чуть понизив голос, добавил, поглядывая больше на Иванова:
– Я не знаю целей и задач операции, что ведется сейчас в Ленинграде Блеером под вашим руководством, но меня беспокоит возможная связь необычного усиления резидентуры противника с этими поисками. Вы случайно не одно и то же ищете?
Иванов протяжно втянул через ноздри воздух, затем процедил:
– Черт! Хотелось бы верить, что нет. Но теперь придется и это учитывать.
Андропов отпил из стакана чай и покатал во рту, пытаясь насладиться вкусом лимонника, но мозгу было не до этих изысков.
– М-да, порадовали вы, Григорий Федорович… Аж два раза.
Юрий Владимирович выбрался из-за стола и прошелся по кабинету взад-вперед, потом заложил руки за спину и остановился у окна, бездумно разглядывая хлястик на шинели у Феликса Эдмундовича.
– И еще… – Григоренко разорвал установившуюся тишину.
– Еще?! – Андропов повернулся и нервно дернул бровью.
– Не знаю, правда, взаимосвязано это или нет… Но лучше исходить из мысли, что да, связано. Два месяца назад по инициативе американского консульства в Ленинграде в порядке культурного обмена был согласован обмен специалистами. Наша группа на полгода туда, причем, что интересно, США взяли на себя расходы, а их – сюда. Группы по двадцать человек.
– Что за специалисты? – напрягся Иванов.
– Учителя русского языка и литературы. Просили практику преподавания предмета в наших школах.
– Запрашивали какие-то конкретные школы? – быстро поинтересовался от окна Андропов.
– Нет. – Григоренко пошевелил в воздухе пальцами. – Я к чему… У нас есть выбор: мы можем отменить этот обмен под благовидным предлогом или провести его в другом городе, например, в Москве. Это если нам важнее не допустить даже возможности утечки какой-то информации из Ленинграда. А можем плотно поработать с этими практикантами в Ленинграде. Двадцать человек, да на полгода… Вероятность удачной перевербовки хотя бы одного достаточно высока. Если они задействованы в операции ЦРУ, то мы узнаем, что именно они ищут.
Андропов обменялся взглядами с Ивановым, вернулся к столу, грузно опустился в кресло и глубоко задумался. Потом поднял голову и сказал:
– Григорий Федорович, это все по этим вопросам?
– Да.
– Спасибо за доклад. Есть о чем подумать. По этой группе преподавателей русского я доведу вам решение позже.
Когда Григоренко вышел, из груди Андропова вырвался глубокий вздох. Он медленно и устало, словно гигантская черепаха, посмотрел на Иванова:
– Боря, скажи мне, что это просто случайное совпадение. Пожалуйста…
Иванов коротко, но емко ругнулся и ожесточенно потер лицо:
– Давай вместе подумаем. Первый вопрос по документу из Тегерана: «Сенатор» или нет. «За» у нас только одно: необычно высокая информированность источника. Или это «Сенатор»… Или кто-то из самого ядра «Халька» оказался провокатором.
– Последнее вычеркни, – махнул рукой Андропов. – Всех, кто планировал переворот, расстреляли. Мы сейчас это точно знаем. Или, как Григоренко предположил, это фальшивка, изготовленная задним числом на основании протоколов допросов.
Борис поднял голову и некоторое время, не мигая, смотрел на Андропова.
– Что всех расстреляли, Юра, это ничего не значит. Могли и провокатора в расход пустить… Так часто бывает. Оставляю. Ладно, что у нас «против»? Москва, а не Ленинград – это раз. Второе – не тот способ доставки. Третье – до сих пор он помогал СССР, а не вредил.
– Еще один вопрос в связи с этим. – Андропов вяло пошевелил пальцами. – Если это не «Сенатор», то почему он не сообщил нам об этой утечке? О предательстве? Не все знает? Не все хочет говорить?
– Так, Юра, – Иванов осторожно блеснул очками, – у нас предателей-то, получается, нет. Невозможно выдать то, чего не знаешь.
Андропов решительно прихлопнул ладонью по столу:
– Мотив. Все упирается в мотив. Такие знания, что стоят за «Сенатором», не могут быть бесхозными. За ними должна стоять сила. Мы должны понять ее цели.
– Найдем – узнаем, – твердо сказал Иванов. – А рано или поздно найдем. Ошибки «Сенатор» допускает.
– Одну ошибку, – поправил Андропов.
Иванов резко вскинул голову:
– Не одну. То, что вбрасывающий письмо засветился, – лишь одна из них. Перхоть, пыльца, следы перчаток… Указания на связь с армией: те же перчатки и, судя по всему, ботинки, «Красная звезда». Да, этого пока мало, чтобы найти прямо сейчас. Но чем больше он будет выдавать нам материала, тем больше будет появляться зацепок. Найдем.
Андропов перевел взгляд в окно и задумался, незряче глядя вдаль, куда-то за горизонт, залитый зимним закатом в красно-оранжевые цвета. Иванов терпеливо ждал. Наконец шеф вернулся из высей:
– Похоже, Боря, мы с психологическим портретом ошиблись. Смотри сам: последнее письмо запущено через проходящий почтовый вагон пассажирского состава где-то между Чудово и Малой Вишерой. Вброс не в Ленинграде указывает на то, что почти наверняка тот подросток заметил наблюдение у почтового ящика. Да и среди филологов мы ничего не нашли, а значит, та приметная книга была скорее всего взята для отвлечения внимания. Выходит, он имеет специальную подготовку? Логично?
– Если только это не какое-то совпадение, то похоже, – согласился Иванов, поправляя очки. – Срисовать оперативницу в той ситуации надо было еще суметь, да.
– А где он мог в СССР в таком возрасте такую подготовку получить? Нигде. Значит, кто-то его специально готовил, так?
– Да, верно, – с печалью в голосе отозвался Иванов. – И по почерку мы ничего не нашли. А операция была беспрецедентной по масштабу. С таким размахом раньше никогда не рыли. И ничего…
– С другой стороны, что у нас там было написано в заключении? – Андропов раскрыл папку и прочел: – «Мужчина в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти лет, с высшим образованием, вероятно, с навыками научной или руководящей работы, с опытом составления письменных докладов и устных выступлений». Что легче сделать: натаскать к восемнадцати, предположим, годам, на оперативника или иметь в этом возрасте заметный опыт письменных докладов и выступлений? По-моему, первое, это очевидно. Значит, есть еще кто-то, кто натаскивал. И еще почерк женский. Боря, – проникновенно сказал председатель КГБ, навалившись грудью на столешницу, – может, это группа? Как минимум видно двух-трех участников. Мужчина постарше – мозговой центр, возможно, с опытом оперативной работы, молодой парень – связной, и, быть может, женщина, что переписывает письма?
– Да думал я, думал на эту тему… Минцев вон тоже уверен в наличии группы. Считает, что как минимум двое. Может быть, даже отец и сын. Причем отец – а кто еще? – учил сына оперативному мастерству. Это даже за один год в одиночку не натаскать. Теперь мы составляем списки тех, кто может в Ленинграде обладать такими умениями. Еще запустили операцию с мечеными чернилами. Ждем следующих писем. Наблюдение за почтовыми ящиками в Ленинграде пока держим, хотя…
– А, снимай, – махнул рукой Андропов. – Снимай. Во-первых, пустое это сейчас, раз наблюдение замечено. Да и… Не враг это. Не враг. Искать будем, но работать мягко. Не спугнуть – вот что сейчас главное.
Иванов с сочувствием покосился на шефа:
– С Чазовым уже обсуждали?
Андропов хищно ухмыльнулся:
– Обсуждал. Он сейчас, после того как замена таблеток у Ильича дала выраженный эффект, как шелковый. Аж стелется… Чует свою вину. На все согласный, все обещает.
– Эх, – выдохнул зло Иванов. – Полы паркетные, врачи анкетные…
– Я не только с Чазовым обсуждал. Академику Тарееву показал под видом пока засекреченных японских разработок. Ухватился, не вырвать было. Нефропротекторы и эссенциальные кетокислоты обещает за квартал синтезировать. Ну еще годика два на клинические проверки. Думаю, продержусь я, Борь… Надо продержаться, уж больно интересно стало жить.
– М-дя… – крякнул Иванов и перевел разговор на другую тему: – Педофилов вестминстерских в работу, да?
Андропов потемнел ликом, словно грозовая туча, готовая вот-вот пролиться ливнем:
– Ур-р-роды… Вот уроды же, Борь, ну откуда такие берутся?! Какое дерьмо в том Лондоне политику делает, а? Министры и ведущие депутаты парламента насилуют детей по детским домам. Демократы, мать их, борцы за права человека… – Выплеснув чувства, Андропов тяжело перевел дыхание и взял себя в руки: – Да, вперед. Работай. Для того нам «Сенатор» их и подкинул, чтобы мы их подмяли. Начни с этого зама из МИ-6. Да и остальных… Можно жестко.
– Хорошо, – согласился Иванов. – С превеликим удовольствием. А по третьей теме письма что-нибудь делать будешь?
Шеф помолчал, потом принял позу «задумчивого Каа», вложив не мелкий нос в ладони, и раздраженно фыркнул:
– Я с Арбатовым поговорил. Он, как лиса, осторожный, когда не надо… Но, в общем, подтвердил в итоге основной тезис «Сенатора». Действительно, в США система принятия политических решений работает иначе, а мы при проведении переговоров это не учитываем. Политическая система у них сильно децентрализована и зависит от… мм… скажем так, общественного мнения. А общественное мнение формируется достаточно широким политическим классом, в который входят не только сами политики, но и, к примеру, пресса, радио, телевидение. Сформированное негативное мнение об СССР в этом политикуме является якорем, который удерживает любую администрацию США от шагов навстречу нам. Причем речь идет не только об этих ужаленных ветеранах «ханойского «Хилтона» – там тысячи, десятки тысяч людей трутся вокруг политики, формируя ее.
Иванов озадаченно почесал за ухом:
– И что из этого следует?
– Понимаешь, в ходе переговоров мы всегда работаем только с узким кругом политиков США верхнего уровня и приближенных к ним экспертов. Из сказанного «Сенатором» следует, что если мы хотим добиться устойчивости политики разрядки, то обязательно нужно идти на уровень-два ниже, запускать в эти околополитические круги процессы, способные конкурировать с традиционным негативным отношением к СССР. Нужно создавать постоянно действующие каналы общения с этими кругами, причем для участников с американской стороны это должно давать перспективу личной, но далеко не всегда финансовой выгоды – в виде карьерных перспектив, статуса и так далее. Например, устраивать им у нас семинары где-нибудь на Валдае с участием членов Политбюро, давать возможность общаться с людьми из ЦК КПСС, из Генштаба в неформальной обстановке.
– Досюда все понятно и логично, Григоренко справится. А в чем сложность-то? Есть ведь уже вагон и тележка всяких организаций, контактирующих со Штатами в текущем формате? Да ты сам эти «голубятни» активно пестуешь именно для таких неформальных коммуникаций с Западом. Несколько расширить круг их общения – велика ли проблема? Где тот корень зла, что не дает тебе покоя?
Андропов в сердцах аж пристукнул кулаком по столу:
– Да гранаты у нас другой системы! У них эти тысячи из околополитических кругов имеют пусть небольшой, но вес. А у нас-то все иначе устроено. Мнения какого количества человек у нас реально учитываются при принятии решений? Кого увидят американцы перед собой, формируя свою позицию в важнейших вопросах? Узкий круг уже знакомых им профессиональных контактеров из Политбюро, оседлавших постоянные связи с заграницей, да сотрудников профильных отделов ЦК.
– А если наш Верховный Совет поставить?
– Так там сугубо представительские вопросы для узкого круга ответственных лиц, – махнул Андропов рукой. – Никакой власти у них нет, хоть мы для тех же американцев, кроме прочего, – «Советы». Ты ж сам знаешь, на деле сейчас у нас есть несколько десятков контактеров с Западом, имеющих вес перед Политбюро, не больше. И все! Найти-то людей для общения с американцами мы найдем, отбоя не будет… Но если люди, стоящие с нашей стороны в этих новых каналах, не будут никак влиять на принятие нами решений, то все быстро засохнет.
– Хм… – Иванов ненадолго задумался. – Тогда надо обкатать эту технологию на каком-нибудь узком вопросе, где у нас хватит людей с реальным весом для контактов. Ну и постепенно расширим их число. Правда, Громыко будет сопротивляться…
– Дорога в тысячу ли начинается с одного шага? – Андропов одобрительно посмотрел на своего конфидента. – Можно и так. Попробую. Если постепенно да плавно, да представить как операцию Комитета, то, может, Андрей Андреевич и проглотит… Какой вопрос для начала посоветуешь? Ты же «в малой пятерке» на всех переговорах в Женеве от Комитета работаешь.
Иванов поправил очки и ненадолго задумался.
– Начни с нейтронной бомбы, – предложил он, взмахнув кистью. – Там можно договориться, у них по этому вопросу полного единства нет. Если подкинуть гирек на нужную чашку, весы могут склониться в нужную сторону. А это очень актуально. Чистая атомная бомба заметно снижает барьер перед принятием решения о применении ядерного оружия. А это никому не надо.
– Хорошо. – Андропов застрочил в ежедневнике. – Только эту технологию общения еще сделать надо. Ну этим найдется кому заняться. Пусть служба «А» в этом направлении двигается.
– Им непросто будет, – ухмыльнулся Иванов. – Придется думать иначе, выходить за рамки кампаний дезинформации в западной прессе и нарабатывать более тонкие методы управления общественным мнением у противника.
Андропов захлопнул ежедневник и уверенно сказал:
– Ребята там толковые, с фантазией. Верю – справятся.

Понедельник 26 декабря 1977 года 
Ленинград, улица 8-я Красноармейская 
Тяжело даже предположить, чем руководствовалась классная, распределяя работу, но мне в пару досталась Кузя. Ну или я в пару к Кузе, тут как посмотреть. Но вот в том, что какая-то идея за этим была, я не сомневался. Уж больно внимательно Зиночка посмотрела на нас, отправляя украшать елку в учительской:
– Вы постарайтесь, чтобы был праздник и сказка. – Ее глаза плавали за толстенными линзами, как рыбки в круглом аквариуме. – И, Андрюша, ты подумай над тем, как Наташу не обижать.
Кузя громко хмыкнула и взглянула на меня с отчетливым вызовом. Я с недоумением пожал плечами:
– Ее обидишь… Р-р-раз, и сразу по пояс.
– Нет, – классная мягко сжала мое предплечье, – ты не понял. Подумай. Идите.
Хотелось еще раз пожать плечами и выкинуть сказанное из головы, но за этот год в школе я уже понял, что наша Зиночка просто так ничего не делает. Советская школа вообще не столько учит, сколько воспитывает, и классная занималась этим по велению души: с удовольствием и вдумчиво, как гроссмейстер при неторопливом разборе отложенной партии. Не удивлюсь, если у нее дома на нас папочки с личными делами за все годы ведутся, и по вечерам Зиночка ищет для нас выигрышные продолжения.
Поэтому я молча взял из кладовки здоровенный, но неожиданно легкий посылочный ящик с елочными игрушками и, повернувшись к Кузе, подмигнул:
– Не боись, девонька, не забижу.
Та крутанулась и горделиво зашагала вперед, показывая, кто тут главный.
Я и не думал возражать. Шел позади, откровенно любуясь изумительными очертаниями. Словно гитара ожила, честное слово, ожила и грациозно зацокала по школьному коридору.
На лицо наползла пошловатая улыбка, и мне пришлось приложить усилия, чтобы ее стереть. С этой Кузей не знаешь, когда к сердцу прижмет, а когда к черту пошлет. Так я в ней и не разобрался, ни в тот раз, ни сейчас, и она продолжает меня удивлять.
Сначала, после Яськиного дня рождения, все пошло в полном соответствии с моими ожиданиями, и когда Наташа зажала меня в уголке для разговора, я не удивился. Она быстро разобралась, что на кокетливое похлопывание глазками я не покупаюсь, некоторое время с огорчением вилась вокруг, словно оса у прикрытой банки с вареньем, и с недовольным гудением удалилась прочь.
Я пожал плечами – исход оказался ожидаемым, и собрался отражать нашествие взбудораженных слухами девочек. Я был готов с легким сердцем отказывать им всем и не видел в том проблемы, но шли дни, никто не подходил, и я впервые покосился на Кузю с чем-то, похожим на уважение. Яся с Томой молчали – это понятно. Ирка достаточно умна, чтобы не ввязываться в подобное, особенно с учетом нашей с Паштетом дружбы. С Паштетом же и Семой я влегкую договорился, и ребята не подвели. Да и не особо интересно им это. Но Кузя, разочарованная в лучших своих надеждах Кузя… Это было непонятно.
Она ходила на приступ еще несколько раз, не приближаясь, впрочем, к черте, за которой я бы мог начать ее презирать, и у нас установилось шаткое, но уважительное перемирие.
Я с трудом оторвал взгляд от гипнотического покачивания ее юбки и постарался настроиться на благодушный лад, разглядывая предпраздничную суету в коридорах.
Вот на подоконнике, поджав ноги, сидит учительница рисования и, прикусив высунутый от старания кончик языка, выводит на стекле новогодний лес и Деда Мороза. Рядом с ней выстроились баночки с разбавленным зубным порошком цветными красками.
Кое-что уже успели сделать снятые с урока сразу после длинной переменки средние классы: с оконных ручек свисали самодельные бумажные фонарики, а к стеклам были прилеплены крупные кружевные снежинки, вырезанные из сложенных в несколько раз листов.
Теперь же пришла очередь старших классов развесить на лесках кудри серпантина и самодельные, склеенные из разноцветных бумажных колечек гирлянды. Шум, смех, кто-то уже жжет принесенные из дома бенгальские свечи.
– …мама вчера мандарины… – выцепил мой слух из гомона чей-то радостный голос.
Я невольно кивнул головой. Ну да, так и есть. Для многих в СССР мандарины созревают раз в году, только в конце декабря, и этот сезон урожая краток, но впечатляюще ярок.
Вот и наша мама вчера пришла вся радостно-возбужденная и торжественно водрузила на кухонный стол сумку аж с двумя килограммами мандаринов, после чего гордо посмотрела на нас – точь-в-точь как кошка, выложившая перед хозяином рядком придушенных за ночь грызунов.
Мандарины были холоднючими, с характерной вмятинкой на попе и с черными ромбиками с надписью «Marуc» на некоторых из них. Потом они отогрелись и начали источать просто обалденный запах. Мы ходили вокруг них кругами, и мама, поколебавшись, выдала по одному, сказав при этом:
– Шкурки не выбрасывайте, буду моль пугать.
Мы торопливо очистили фрукты и впились в изумительно сочную, брызжущую освежающим соком мякоть, а потом еще некоторое время многозначительно молчали, наслаждаясь постепенно истончающимся вкусом. Воистину, хорошо, но мало.
Мы зашли в безлюдную комнату. Кузя закрыла дверь, и стало тихо. Обернулась:
– Ну, налюбовался, пока шел?
– Ох и язва ты, Кузя, настоящая язва. Бедный твой будущий муж, – с сочувствием к этому несчастному человеку закатил я глаза к потолку.
– Да что бы ты понимал! Мой муж будет счастливым человеком, – вдруг вырвалось у нее, и слова эти прозвучали так неожиданно искренне, что у меня брови полезли на лоб.
– Мм… – промычал я, пристально разглядывая Кузю. – В целом я догадываюсь, о чем ты.
– Дурачок. – Она улыбнулась и соблазнительно отвела плечико назад, но в глазах ее блеснуло холодное презрение. – Не тем думаешь.
– Да нет, – примиряюще выставил я ладони. – Я думал не о том, о чем подумала ты, что подумал я.
Кузя посмотрела на меня с большим сомнением, но я был спокоен, словно гладь горного озера. В глазах ее мелькнул было какой-то новый интерес, но тут же сменился опаской, а потом вернулась пробующая свои зубки молоденькая стерва.
– Так ты работать собираешься, Соколов?! – вызверилась она на меня.
Я промолчал. Поставил коробку на стол и снял расстеленную сверху пыльную пожелтевшую газету. Под ней россыпью лежали елочные игрушки, настоящие, из хрупкого стекла, которые надо брать бережно и вешать осторожно. Тут же были бусы из разноцветных стеклянных трубочек и шариков и самодельная гирлянда из лампочек, окрашенных цветными лаками. Были даже старые игрушки из прессованного картона.
– Подавай игрушки, – спокойным голосом велела Кузя.
«Надо же, моментально вошла в берега. Вот уж точно, молчание – золото».
– Вешать буду я, ты все испортишь, – сварливым тоном ненаскандалившейся вволю супруги опровергла она мои измышления.
– Как будет угодно прекрасной госпоже, – фыркнул я благодушно и вытащил из картонной коробки матрешку на прищепке в платочке из тонкого поролона. – Держи. Только подожди, я сначала гирлянду повешу.
Сделал свое дело и отошел, освобождая место у елки. Кузя молча пристроила игрушку поближе к стволу.
– Забавно, – повертел я в руках две следующие, тоже на прищепках. – Смотри: восточный принц и восточная красавица. На, пристраивай.
Заглянул в коробку, выбирая следующее украшение. Взять трехцветный светофор или избушку с белым напылением на крыше? Или шар-фонарик с круглой впадиной?
– Эй! – удивился я, повернувшись. – Вместе их вешай.
Кузя отрицательно помотала головой.
– Это же пара подобралась! – настаивал я.
Она упрямо присобачила принца на противоположной от красавицы ветке.
– Вот. – Кузя отошла и посмотрела на дело рук своих. – Теперь можно гадать, встретится ей принц или нет. И если встретится, то где. Как посмотрит, что скажет… Как за ней побежит…
– Ну могла бы на Новый год и подсобить людям, – пробурчал я и протянул ей следующую игрушку.
– Нет-нет-нет… Пусть сами, по-настоящему, как в жизни. А в жизни, знаешь ли, принцев рядом не бывает.
– Проверяла? – с насмешкой спросил я.
– Да прячутся, мерзавцы. Маскируются. – Кузя искоса мазнула по мне взглядом.
– А чего тебя все на принцев тянет? – уточнил я, роясь в коробке.
– Это разве ненормально? – искренне удивилась она.
– Среди пролетариев, говорят, очень приличные мужчины встречаются.
Кузя громко, от души засмеялась.
– Юморист ты, Дюша, – сказала она, отвеселившись.
– А что? – не отступался я. – На заводе высококлассный рабочий не хуже профессора получает.
– Не в деньгах счастье, – поразила меня Кузя, а потом взглянула снисходительно. – Ты как ребенок. Где-то уже совсем взрослый, даже удивляешь, а где-то… А, давай следующую.
– Нет, объясняй. – Я вложил ей в ладонь золотистые колокольчики.
Кузя потрясла ими, звук был тусклый.
– Деньги, конечно, должны быть, – пояснила она деловито. – Но этого недостаточно. Их еще надо иметь возможность потратить. Да и не все деньгами можно купить.
– Понятно, – протянул я разочарованно. Стеклянные трубочки бус тонко звенели у меня в руках. – Материалистка. Держи.
Странно, но Кузя не обиделась, не взвилась, не закричала, лишь пожала плечиками. Дальше мы работали молча, думая каждый о своем, и скоро в коробке показалось дно.
– Хватит, – сказала Кузя, заглянув внутрь. – Остальное будет лишним. Вот, еще вот эти три повешу, и все. А ты за вату берись.
Я стал послушно раскидывать на ветки лоскутки. Очень медитативное занятие.
– А знаешь, мы до школы в гарнизоне жили, – неожиданно вполголоса поведала Кузя, мечтательно уставившись на елку. – Я каждый Новый год верила папе, что ракеты после курантов пускают в мою честь. Махала в окно рукой и чувствовала себя принцессой. Папка у меня молодец был.
Я стоял, механически отщипывая кусочки ваты, и бездумно бросал их на хвою. Зла не хватало на прилипшую к моему лицу нейтральную полуулыбку – сначала я не сообразил ее стереть, а теперь было явно поздно.
Кузя опустила глаза, а потом присела на корточки и полезла пристраивать перламутрового крота к основанию нижней ветки.
– Знаешь, – так же негромко сказал я, глядя на нее сквозь ель, – чем хорош именно советский Новый год?
– Ну, – остановилась она, – чем же?
– Всеобщим ощущением того, что все лучшее еще впереди, – сформулировал я.
Игрушка встала на место. Теперь крот, казалось, тревожно озирался, спрятавшись за ствол.
Кузя посмотрела на меня из-под елки взглядом подраненной газели и ответила в тон:
– Значит, я вот уже второй раз буду встречать не советский Новый год. – Она вылезла, поправила слишком свесившиеся бусы и севшим голосом подвела итог: – Такой вот праздник и такая вот сказка.
Я дернулся, ведомый противоречивыми порывами. Нет, умом-то я понимал, что собираюсь сделать глупость, но успокоил себя, мысленно шепнув: «Решай сердцем».
Кузя принялась отряхиваться, старательно не глядя на меня.
– Встань сюда, – приказал я ворчливо, указывая на свободный участок пола под люстрой.
– Ты чего? – Она взглянула на меня почти испуганно.
Я молча достал из кармана скрученный портняжный метр и, взяв за кончик, напоказ распустил. Пошел, обходя девушку по кругу, придирчиво рассматривая с ног до головы. Да на нее почти все отлично сядет, но надо выбрать что-то одно, ударное. В голове замелькали варианты один соблазнительнее другого. На такую фигурку шить, право, сплошное удовольствие.
Кузя поворачивала голову, провожая меня взглядом, и недоверие в нем сменялось разгорающейся надеждой. Когда я зашел за спину, она опустила голову вниз и неожиданно громко шмыгнула носом, но тут же прерывисто втянула воздух и вскинула голову. Я вышел с другого бока: ее глаза блестели сильней обычного, но она смотрела на меня с вызовом, словно боясь насмешки над секундной слабостью.
– Мы будем строить корабли. Большие, серые корабли, – сказал я веско.
– Что? – поразилась Кузя, распахнув глазища на пол-лица.
– Давай уж корму замерим, – ухмыльнулся я.
– С-с-соколов!
– Да-да… И торпедные аппараты…
Ноздри у Кузи начали гневливо раздуваться, но в глазах заискрился долгожданный смех.
Сначала в меня полетела растрепанная упаковка ваты. Потом схваченный с чьего-то стола тяжелый угольник. Потом ей под руку попалась увесистая, словно бильярдный кий, указка, и я счел за благо осуществить тактическое отступление за диван.
– Удушу, зараза мелкая! – с азартом вскричала Кузя и полезла через него, неумело обозначая фехтовальные движения.
– Я уже крупная зараза, – хрюкнул я, пытаясь укрыться за спинкой.
– Да все равно! Скотина! Все ж нервы вымотал! – Кузя орудовала указкой, словно это кочерга, а ей надо вытащить залетевшую под диван тапку.
Я изловчился и перехватил указку, а затем дернул на себя. Это возымело неожиданный эффект – вместо того чтобы выпустить деревяшку, Кузя вцепилась в нее обеими руками, а затем начала заваливаться на меня вместе с переворачивающимся диваном.
– Ох… – выдохнул я, когда ее колено чувствительно воткнулось мне в живот. – Какая ж ты неласковая…
– Ох… – вторил мне от двери Зиночкин голос. – А у вас тут сказка в самом разгаре, как посмотрю. Аж душа поет.
– Ох… – Кузя поднялась с меня, одернула юбку и повторила когда-то данное обещание: – Ты у меня взрыднешь, Соколов.
Глаза ее сияли.

Вторник 27 декабря 1977 года, вечер 
Москва, Кремль, объект «Высота» 
Кабинет был огромный, под триста метров. Четыре высоких окна смотрели с последнего этажа Сената на Арсенал и поверх его крыши – на самую высокую в Кремле рубиновую звезду Троицкой башни. Посередине, в простенке между окнами, – портрет Маркса, напротив, на длинной светлой стене, – Энгельса и Ленина. Мебель, окна – все из светлого ореха, лишь пол дубовый. Длинный стол для совещаний со знаменитыми на всю страну часами в форме штурвала. В самом углу еще один небольшой рабочий стол.
Но хозяин кабинета предпочел сесть за маленький кофейный столик, что стоял под портретом Ильича. Компанию ему составили два старика, похожие, как братья, – сухие, жилистые, с костистых лиц смотрят одинаково светлые глаза, а в речи неуловимо скользит прибалтийский акцент. Только и разницы, что один из них лыс и глаза его глядят холодно и оценивающе, словно выискивая цель, и даже Генеральному от этого бывает неуютно; по лицу же второго, что с залысинами, скользит робкая, будто неуверенная улыбка, а глаза все время норовят застенчиво посмотреть вбок.
– Ну хватит уже, Арвид Янович, – буркнул ему Брежнев. – Возвращайтесь.
– Что? – встрепенулся Пельше, а потом робко улыбнулся: – А, сейчас…
Он помял ладонями лицо, словно пластилин.
– Проклятье, пристает, потом и не отодрать… Самое страшное, что внутрь передается, – пожаловался Пельше. – Я себя таким и чувствовать начинаю – слабым и неуверенным. Яну хорошо, маскироваться не надо.
Пельше от лица отвел руки и чуть погримасничал:
– Ну вот, другое дело. – Он улыбнулся по-волчьи, и даже голос его окреп, а в глазах вдруг проявились светло-голубые льдинки.
– Конспираторы хреновы, – добродушно усмехнулся Брежнев. – Ладно, товарищи, давайте к делу. Что у нас происходит по объекту «четырнадцать»?
– Леонид Ильич, – начал докладывать Пельше, – нам известно, что объект проявляет систематическую активность, однако поиски его пока ни к чему не привели. Более того, насколько нам видно и слышно, нет и перспективных направлений. Надежды только на ошибку объекта. Юрий Владимирович бросил на операцию значительные силы, но традиционные методы результата не дают. Определенную активность проявляет и МВД, однако у них и возможности не те, да и исходной информации намного меньше.
– Ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы нашей столицы, – подвел черту Янис.
– Кто у Юры работает по объекту? – уточнил Брежнев.
– Борис Иванов, возможно, с привлечением Питовранова, – отозвался Пельше.
– Угум-с, – сказал Леонид Ильич и прикрыл глаза, о чем-то задумавшись. Потом приоткрыл один и неожиданно остро глянул на Яна: – Ты только не вздумай с моим Боренькой что-то учудить.
– С ним учудишь… – махнул тот рукой. – Он сам кого хочешь учудит. Вон как генерала этого из ПГУ по весне…
– Вот и не трогай. Он мне нужен. Ладно… Давайте, Арвид Янович, к основному.
Пельше понятливо кивнул:
– Признаков нелояльности товарища Андропова не наблюдается. Информация по предателям отработана в полном объеме и качественно. Комитет активно продвигает использование полученной научно-технической информации под видом добытой по линии разведки. Аккумулированные в результате операций на западных биржах финансовые ресурсы самостоятельно и в полном объеме оприходованы в соответствии с принятыми процедурами. Кроме того, отмечены три инициативы Юрия Владимировича, выходящие за рамки компетентности председателя Комитета. Отмечу, что все эти попытки несли для него определенный аппаратный риск, в одном случае весьма значительный.
– Вот как? – блеснул глазами Брежнев. – Интересно, на него не похоже. Ну-ка, где это он рисковал?
Пельше обменялся с Янисом быстрыми взглядами.
– Он сумел заставить Чазова поменять вам снотворное.
Брежнев чуть заметно дернулся.
– Когда? – тяжело выдавилось из него.
– В конце октября. Не волнуйтесь, Леонид Ильич, мы все контролировали, на всех этапах.
– Вот как… – Брежнев пригляделся к своим ладоням, словно обнаружил там что-то новое. Потом повторил: – Вот как… А ведь мне действительно два месяца как стало заметно лучше. Просыпаюсь теперь человеком, и нет такого, чтоб весь день туман в голове. Поверите, раньше по полдня как в тяжелом полусне ходил, а там опять эта ночь проклятущая накатывает…
Леонид Ильич подвигал плечами, словно разминаясь, потом уточнил:
– А как заставил-то? Чазова?
– Припер к стенке подборкой исследований о вреде барбитуратов в пожилом возрасте. А потом написал расписку, что берет ответственность за смену препарата на себя.
– Вот даже как! – Брови Брежнева удивленно поползли вверх. – Да… Не ожидал такого от Юры, никак не ожидал. Ради меня рисковал, значит. Молодец. Это… Это сразу снимает многие вопросы к нему. – Он помолчал, покачивая с недоумением головой, а потом спросил: – А еще где вылезал с инициативой?
Пельше молча достал из папки копии протоколов заседаний Политбюро и передал их Генеральному.
Брежнев нацепил на нос очки и быстро прочитал подчеркнутое:
– Да, было дело. Я, помнится, тогда еще удивился, где Андропов и где инфляция… Да, и про Польшу помню, хотя это и по его линии тоже.
Он отложил листы и крепко задумался. Два старика в креслах напротив неторопливо смаковали чай из тонких фарфоровых чашек и ждали решения.
Брежнев с трудом выбрался из кресла и неторопливо прошел к двери кабинета. Высунулся наружу:
– Алексей? Ты сегодня? Дай-ка сигарету.
Закурил, стоя у дальнего окна и глядя вбок, куда-то в темное уже небо, поверх Исторического музея. Короткая сигарета ушла в несколько затяжек – табак был хорошо подсушен.
– Ладно, – решительно кивнул Брежнев сам себе, энергично выпуская через нос последнюю затяжку. – Ладно.
Надежно утрамбовав окурок в пепельницу, он неторопливым шагом вернулся к кофейному столику и сел.
– Значит, так, старики-разбойники. – В голосе Брежнева послышался веселый азарт. – Раз товарищ Андропов так себя правильно ведет, то пусть и дальше сам реализует поступающую от «четырнадцатого» информацию. Все равно кто-то должен это делать – ему и карты в руки с его возможностями и режимом секретности. Поэтому для вас все по-старому: наблюдаете, готовитесь перехватить объект, если возникнет такая возможность и необходимость. Не пережмите – есть в секретариате у Юры ваш человек, и ладно. А я тогда верну эти вопросы на повторное рассмотрение на Политбюро в свете… В свете… Ну, Михал Андреич выпишется и придумаем.
Он помолчал, раздумывая.
– И вот что, – добавил. – Ты, Ян, поаккуратнее там… Непростой объект. Нездешний.

Суббота 31 декабря 1977 года 
Ленинград, улица Москвиной 
Неожиданный сильный толчок между лопаток выбил из меня воздух, и я птичкой полетел в высокий сугроб у обочины. Сумел извернуться и шлепнулся на спину, поэтому мельком увидел падающую на меня фигуру. Затем меня вдавило в рыхлый снег. Я инстинктивно зажмурился, втянул воздух через нос… За густым запахом шампанского прятались обертона мандаринов и шпрот. Осторожно приоткрыл веки.
– Ну что, больной? – Поблескивая в полумраке глазами, она уселась на мне громадной расшалившейся кошкой. Белокурые локоны, выбившиеся из-под съехавшей набекрень вязаной шапочки, пощекотали мне щеку. – Проведем осмотр?
«Пьяна до изумления», – догадался я, а вслух ответил:
– Тут столько народу, а я такой стеснительный… Ну ты помнишь.
Софья звонко засмеялась, а потом на удивление мелодично напела:
– «Не забывается такое никогда», – после чего локти ее подломились, и голова ткнулась мне в грудь.
Чуть подумав, она прилегла на меня сверху и заболтала в воздухе сапожками.
Я покосился вниз. Левый каблучок был еще так себе, а вот правый стерт до самой пятки.
Вздохнул и расслабился. Ничего так, в принципе удобно. Весит Софья не много, пахнет приятно, кости ниоткуда не выпирают. Над головой сквозь заснеженные ветви тополей виднелся подсвеченный желтоватыми уличными фонарями собор, за ним распахнулось звездное небо.
Тут мне кое-что припомнилось, и я хихикнул.
– Что, – Софья зашевелилась, устраиваясь на мне поудобнее, – стебаешься над взрослой теткой?
Я негромко засмеялся:
– Кто это здесь «взрослая тетка»? Ты, что ли? – Нащупал ее ухо и начал легонько почесывать за ним. Софья довольно уркнула и прижалась покрепче. – Не. Вспомнилось, что весной именно на этом самом месте мне мечталось упасть в сугроб с девчонкой.
– Так Новый год же! – Софья пару раз с энтузиазмом пристукнула по моему плечу кулаком. – Исполнение желаний!
– Знаешь, – саркастически улыбнулся я, – вот никак не предполагал тогда, что это будешь ты и это будет так.
– Как – так?
– Ну… – Я поболтал в воздухе свободной рукой и опустил ей на талию. – Как-то предполагал, что это я буду заталкивать девчонку в сугроб, а не она меня.
Участковая приподнялась на локтях и с непонятным интересом молча посмотрела на меня. Ее глаза были совсем рядом, и в них было мало веселья.
– Что? – спросил я, встревожившись.
– Да так, странно очень. – Софья опять пристроила голову мне на грудь и шумно вздохнула. – Диссоши… Диссоси… Тьфу ты! Дис-соци-ация. Во! Ну вот скажи, зачем такие сложные для девушек слова навыдумывали, а? Диссоциация зрительной и слуховой информации у меня с тобой. Вижу одно, а слышу другое. Вижу мальчишку, а вот слушаю – и правда будто для тебя «девчонка». У?
– У, – согласился я и хмыкнул: – Да забей! Женщинам положено верить своим ушам, нет?
Вдали послышался разноголосый смех. Из-за угла вывернула и начала удаляться какая-то подвыпившая компания. Софья подняла голову, прислушиваясь.
– Мои, – признала с едва заметным недовольством. Подумала и добавила: – Мне лучше уйти.
И она попыталась встать, но я сцепил руки на ее пояснице.
– Эй! – воскликнула Софья с радостным азартом. – Пристаешь?! Во детишки пошли!
Я притянул ее и поцеловал в податливые губы. Отпустил:
– С Новым годом, Софи, с новым счастьем!
Она поднялась, чуть пошатываясь. На какой-то миг показалось, что на лице ее мелькнула нерешительность, но она мотнула головой, словно приходя в себя, бросила мне вниз улыбку:
– И тебе хороших отметок, школьничек! – и устремилась за своими.
Я приподнялся на локте, глядя вслед.
«Вроде только девушки», – подумал с удивившим меня облегчением.
Встал, отряхнулся, посмотрел на свежие следы на снегу. Осененный идеей, выдернул из шарфа нить и замерил, завязав по узелку на концах, длину отпечатка. Тридцать шестой или тридцать седьмой?
«Потом определю», – решил, засовывая мерную нить во внутренний карман.
С крыши напротив со свистом ушла в небо зеленая сигнальная ракета, и несколько голосов радостно заорали: «С Новым годом!»
Я посмотрел на часы: без четверти двенадцать.
Странный мне выдался год. Удивительный. Сказочный. Исполнивший заветное желание. Давший шанс.
Запрокинув голову к звездному ковшу, я прошептал обещание:
– Ты мне нравишься, мир! Я спасу тебя!

Глава 10

Суббота 7 января 1978 года, день 
Московская область, Голицыно 
Невысокое солнце красило стволы сосен в медовый цвет. По ноздреватому насту ползли на восток голубые тени деревьев. Над миром властвовала тишина, глубокая и всеобъемлющая, и выморозившаяся из студеного воздуха пороша хрустела под ногами, казалось, на всю округу. Генерал дошел до изгиба утоптанной тропы и постоял, вглядываясь в ранний закат, а потом с неохотой повернул назад.
Еще немного, еще чуть-чуть, и он будет готов. Он уже примирился с неизбежностью. Осталось подготовиться к разговору – к неприятному разговору с человеком сталинской школы. А значит, с очень умным, способным быть одновременно и предельно корректным, и предельно жестким.
Мужчина запрокинул голову и, придерживая рукой папаху, посмотрел вверх. Из темно-синей безоблачной бездны продолжали беззвучно осыпаться мелкие, искрящиеся, словно алмазная пыль, снежинки. Скоро недлинный день закончится, сменившись ночью, но небо продолжит дарить чудо: из радианта в созвездии Волопаса будут срываться синие звездочки. Квадрантиды в этом году пришли щедрыми, правда, максимум их уже миновал.
Генерал неторопливо пошел назад, думая о том, что это все, до самого дня рождения Ленина больше никаких интересных потоков не будет. А как раз на двадцать второе прилетят порожденные кометой Тэтчера апрельские Лириды – обычно слабые, но иногда красящие предутреннее небо настоящими звездными ливнями. Хотя, конечно, даже на своем пике они не могут сравниться с любимыми Персеидами августа – вот те всегда сыплют густо и сгорают захватывающе ярко, длинными белыми росчерками.
Но нет, не будет он сегодня любоваться Квадрантидами. И не из-за облаков, обычных для этой декады. Как раз напротив, неурочный арктический антициклон свою работу сделал – и смотри в звездную бездну не хочу…
Нет. Дело в другом. В другой. На его небе завелась непокорная звезда. Опасная. А теперь и негасимая.
Оттого ему сегодня не до синих звездочек.
Генерал дошагал до Центра и огляделся. Никого, все на смене. Тогда он ступил на обочину. Сразу провалился по колено, но это его не остановило, и он пропахал снежную целину еще на четыре шага, подойдя вплотную к знакомой молодой сосенке. Сдернул перчатку и приложил ладонь к рыжему стволу. Несмотря на мороз, вблизи пахло смолой, и это успокаивало.
Постояв, он скупо улыбнулся. Помогло. Готов.
По ступеням он поднимался решительно, а в кабинете первым делом сделал то, что по-хорошему надо было совершить еще утром: снял с вертушки трубку и по памяти накрутил короткий номер. Витой толстый провод провис, солидно лоснясь, словно сытая змея, с наборного диска смотрел рельефный герб, но радости в этом сегодня было немного.
– Телефон товарища Устинова, – уверенно отозвался дежурный в Москве. – Полковник Сидоренко, слушаю вас.
– Начальник Центра контрольно-измерительного комплекса искусственных спутников и космических объектов генерал-лейтенант Шлыков с докладом по боевой работе.
– Одну минуту, товарищ генерал, соединяю с Дмитрием Федоровичем.
После недлинной паузы в трубке раздался знакомый, с легкой хрипотцой голос:
– Добрый день, Николай Федорович. Чем порадуете?
Обреченно выдохнув, Шлыков начал излагать выстраданное:
– Товарищ Маршал Советского Союза, докладываю. Аппарат «Космос-954» космического сегмента системы «Легенда» окончательно утерян. Вчера в двадцать два тридцать один по Москве получено сообщение об аварийной разгерметизации аппаратного отсека. Спустя две минуты была потеряна несущая канала связи, что указывает на начавшийся процесс термического разрушения бортовой радиоэлектронной аппаратуры. Неоднократные команды на аварийное завершение функционирования спутника не проходят. В результате самопроизвольного срабатывания главного двигателя в условиях потери ориентации аппарат перешел к неуправляемому спуску… – Генерал замер по стойке смирно, напряженно слушая трубку, и лоб его пробороздили тяжелые морщины. Потом подтвердил с горечью: – Да, товарищ маршал, падаем… В связи с переходом аппарата в неуправляемый режим полета сопровождение объекта передаю в Центр контроля космического пространства. Доклад окончил.
Вернул трубку на место – осторожно-осторожно, будто она выдута из тончайшего стекла. Чуть потоптался у телефона, словно ожидая ответного звонка, затем отер платком лоб, ладони, и пошел к дежурной смене. В безлюдном переходе губы его шевельнулись, и он чуть слышно напел:

Над небом голубым горит одна звезда…

И правда, высоко-высоко над планетой язычки пока еще разреженной плазмы уже полизывали, примеряясь, обводы корпуса и ажур антенн. Они не торопились. Они были согласны терпеливо ждать неотвратимого: того славного момента, когда металл, раскаляясь от тускло-бордового до ослепительно-белого, размягчится и поплывет, расходясь в ионосфере. А там, если космический бог даст, дело дойдет и до редкого лакомства: злая звезда, что сходила с орбиты, таила в своем горячем сердце убийственную смесь из урана-235 и наработанных короткоживущих изотопов.
Мечты, сладкие мечты…
Этого хотели бы многие – чтобы в пыль, до атома, да в верхних слоях атмосферы, потому как при особом невезении содержимое активной зоны способно на десятилетия превратить солидный участок поверхности в зону отчуждения. И оттого совсем скоро нервно зазвучат по кабинетам вопросы: «А если в Нью-Йорк? Или в Париж?»
Отвечать на них придется генералу.
А тем временем непокорная звезда неслась над планетой, выбирая цель.

Суббота 7 января 1978 года, вечер 
Москва, Старая площадь 
– О, на ловца и зверь бежит, – довольно усмехнулся Устинов, заприметив вышедшего из лифта Андропова. – А я как раз к тебе собирался.
– Что-то срочное? – слегка озаботился Юрий Владимирович.
Дмитрий Федорович шевельнул бровями, и понятливых порученцев словно выдуло из зоны слышимости. Сам он подошел к окну.
– Ты сегодняшнее оповещение по сети противокосмической обороны успел прочесть? – негромко уточнил маршал, когда председатель КГБ встал рядом.
Теперь со стороны казалось, что они оба с интересом выглядывали что-то в заснеженном сквере внизу.
– Нет, – качнул головой Андропов. – Не успел еще. Дежурная служба документы за этот день домой привезет, там уже и буду разгребать. А что?
– Понятно… – бесцветно произнес Устинов.
Лицо он держал хорошо, но пальцы… Пальцы, что-то нетерпеливо отстукивающие по дубовому подоконнику, выдавали.
Вот теперь Андропов начал тревожиться:
– Что-то случилось, Дмитрий Федорович?
Устинов сдержанно кивнул:
– Случилось. Спутник с реактором, по которому ты приезжал, случился. – Он искоса мазнул взглядом собеседника. – И не то проблема, что ситуация стала нештатной. И даже не то, что там было загружено тридцать килограммов урана, а в чей огород это богатство грохнет, мы сказать не можем. Выходит, проблема из обычной аварии перерастает в серьезный государственный вопрос. Но даже не в этом дело, не в этом… Ты мне объясни, Юра, – задушевно попросил Устинов и развернулся к председателю КГБ, – почему этот маловероятный сценарий реализовался сразу после твоего предупреждения?
– Вот оно, значит, как, – огорченно протянул Юрий Владимирович и, заложив руки за спину, пару раз перекатился с пяток на носки и обратно. Смотрел он все так же в окно, но вряд ли что-то там сейчас видел. Губы его недовольно поджались. – Жалко. Жалко и непонятно… Я был уверен, что с этим спутником все будет нормально.
– Юра… – Устинов доверительно взял его за локоть. – Скажи мне только, это – диверсия?
Андропов замер секунд на пять, потом мотнул головой и взглянул в глаза собеседнику:
– Нет, не думаю. Скорее действительно случайная авария выявила конструктивную недоработку.
Устинов обладал колоссальной памятью, нечеловеческой работоспособностью и интеллектом, способным увязывать мозаику из тысяч фактов в единую картину. А еще он очень быстро мыслил.
– Так это… – Он приблизил лицо почти вплотную и возбужденно прошептал: – Нашли, получается, все же предиктора? А, Юра?
– Тсс, – прошипел Андропов и невольно оглянулся. Пожевал нижнюю губу, а потом выдохнул признание: – Если кто-то кого-то и нашел, то он нас, а не мы его… Чертовщина какая-то лезет непонятная. Разбираемся. И вот из этой фантастической чертовщины прошел ряд предсказаний. По кабелю с Камчатки, по реактору этому… По генералу Полякову, по Толкачеву…
– Понимаю… – Взгляд маршала стал испытующим. – Твои успехи последних месяцев, да?
– Да, – легко согласился Андропов. – Но… Дело в том, что это нас ведут, а не мы ведем. А куда ведут, неясно. Вот, например, почему предупреждение по спутнику прошло после его запуска, а не до? Очень непонятно… Очень. Ведь, уверен, мог и до…
– Кто «мог»? – жестко рокотнул Устинов, и Юрию Владимировичу некстати подумалось, что таким голосом можно мять железо.
– Если б знали… – развел он руками.
– Роете?
– Да изо всех сил! Все, что мог, бросил. Но там будет не быстро – все очень нетривиально.
– Понятно… – Озабоченные морщинки, взбороздившие было лоб маршала, разгладились. – Держи в курсе. Хотя бы в части, меня касающейся, хорошо?
– Обязательно. – Теперь уже Андропов доверительно взял Устинова под локоть. – Дмитрий Федорович, там же на самоликвидации аппаратура?
– Да, – кивнул Устинов. – Невозвратная серия. Но этот спутник, судя по траектории спуска, вероятно, упадет раньше, чем истечет заложенный период ожидания.
Юрий Владимирович озабоченно поцокал:
– Надо готовиться… Может не все сгореть.
– Будет обидно, – словно через силу процедил маршал и уточнил: – Особенно за реактор – уникальное изделие, смогли уложиться меньше чем в тонну.
Андропов посмотрел в темное небо и поморщился:
– Попробую задать вопрос. Может, ответят…
Устинов поглядел на собеседника очень внимательно, потом безнадежно махнул рукой:
– Да нет, не ответят. Плотность атмосферы гуляет в зависимости от солнечной и геомагнитной активности, и это дает большую ошибку прогноза: десять-пятнадцать процентов от оставшегося времени существования спутника. На такой скорости, как сейчас, даже номер последнего витка не угадать. Полпланеты получается…
– Я все ж попробую… Есть шанс. – Андропов ненадолго замолк, что-то прикидывая, а потом тихо добавил: – И, думаю, это хороший шанс.

Понедельник 9 января 1978 года, утро 
Ленинград, улица Чернышевского 
Синти забилась в самый темный угол небольшого зала. Воздух был спертым – вентиляция здесь отсутствовала. Далеко не парадные стулья скрипели под согнанными на инструктаж русистами, но это было единственное защищенное от прослушки помещение консульства, в котором можно собраться такой многочисленной группой.
Бессильно привалившись к холодной стене, Синти тихо тосковала. Как все здорово начиналось, сколько было планов, какие мечты – и как все это может бесславно закончиться…
Воспоминания накатывали на нее, словно ледяные омерзительные волны, – одна за одной, различаясь меж собой лишь мелкими гадкими деталями. Накатывали и откатывали, постепенно размывая ее щенячий оптимизм и уверенность в себе.
А ведь когда приехал новый консул, ничто не предвещало беды. Да, было уже понятно, что станция оказывается под политическим контролем и давлением, но лично ей-то, Синти, какое дело? Пусть начальники бьются лбами.
Они и бились за закрытыми дверями кабинетов, точно два барана, высекая рогами искры. Фред в те дни возвращался от Дрейка охрипший, с глазами, белыми от бешенства, и вытягивал сигарету в пять затяжек.
Потом они до чего-то договорились, и наступил шаткий мир.
Синти было не до этих игрищ: она с азартом шла по следу, и было уже, похоже, «тепло».
Помог Джордж, буквально за три месяца освоивший толкучки чудаков этого города. Как-то он тихо подвалил к ней и, довольно щурясь, спросил:
– Ты в музее Суворова была?
– Музее кого? – уточнила Синти осторожно.
– Понятно… – Джордж пожевал свою мясистую нижнюю губу, как всегда делал в минуты задумчивости! – Парк, где ты бегаешь… Там через дорогу стоит приметный дом в модерновом стиле. – Он вздохнул, встретив ее непонимающий взгляд, и пояснил: – С большими такими мозаичными панно на фасаде.
– А! Ну так бы и сказал… Там еще какие-то мужики с ружьями со снежной горки катаются, да?
Джордж беспомощно помолчал, глядя ей куда-то в лоб, потом, собравшись, продолжил:
– Да. Это называется «Переход Суворова через Альпы». Стоп! – вскинул он предупреждающе руку. – Сама почитаешь потом. Не была?
Синти отрицательно замотала головой.
– Сходи, занятно. Но особо интересно то, что при этом музее есть военно-исторический кружок. Знаешь, – оживился Джордж, – интересные там люди собрались. Сами делают фигурки солдатиков, раскрашивают в мельчайших подробностях форму того времени и макетируют сражения – Фокшаны, Клястицы…
– Ты туда записался? В этот «кружок»? – осторожно уточнила Синти.
Глаза у Джорджа возбужденно горели, и она уже успела подумать о том, как будет спасать его из этой секты.
Он запнулся на полуслове и тяжело задышал.
– Короче, – продолжил Джордж сухо, – там есть два молодых парня, которые реконструируют арбалеты. – Он со значением поднял к небу указательный палец. – А сами они – спортсмены-лучники.
– О! – моментально прониклась Синти. – Дай-ка я тебя в щечку чмокну. Да не отворачивайся ты!
Потом она старательно наслюнявила платок и стерла с Джорджа помаду. Закончив, деловито поинтересовалась:
– Познакомишь?
– Ведь знаешь же, что я не люблю! А Карл – ты не смотри, что он с виду спокойный, он такой ревнивый!
– Да я ж как подружка!
– Тьфу на тебя!
– Так познакомишь?
– С твоим-то русским?
– А что мой русский? Я по телевизору почти все уже понимаю.
– Тебя только понять невозможно.
– Да не бухти ты, как старикан… От этого морщинки образуются. Вот тут… И тут…
Джордж еще раз чертыхнулся, но свести пообещал.
И уже на второй встрече студент института физкультуры с горечью поведал совершенно очарованной Советским Союзом американской туристке, что не все тут так гладко, как на поверхности: вот лично у него прямо со склада в этом июне увели любимый лук и проверенный импортный прицел.
– Ай-ай-ай… Как это нехорошо, – чуть сфальшивив, напела соболезнования Синти и хищно прищурилась: – Ваша милиция не нашла? Нет? А только лук и прицел взяли? А, еще стрелы подростковые… Детишки баловались, да? Ты не расстраивайся, Костик! – Синти встрепала в порыве радости собеседнику вихры, на миг став похожей на девятихвостого демона хули-джинг. – Все будет хорошо, я знаю. Уверена!
На станцию она возвращалась, чуть не танцуя от счастья. Как там Фред приговаривает порой: «Это я удачно зашел»? Да уж, на редкость хорошо все сходится. В случайное совпадение она не верила, нет-нет.
– Твою ж мать! – выслушав доклад, согласился Фред и озадаченно почесал кончик носа. – Действительно, что ли, складывается? Значит, мы правильно роем, не в Москве корешки, здесь.
Тем же вечером Синти на радостях перебрала шампанского на рождественской вечеринке ленинградского дипкорпуса: последние три-четыре бокала были явно лишними – пол под ногами начал покачиваться, а она сама почему-то повисла в танце на консуле.
После этого дела и покатили под горку. Дрейк почему-то воспринял ту пьяную выходку как приглашение, а все последующие твердые «нет» из ее уст – как проявление извечной женской игривости. Закончилось все в эту субботу вечером, и совсем нехорошо: консул со словами: «Я на минутку», – таки втиснулся в ее квартиру, а потом, сопя, как морской лев на лежбище, вдруг прихватил Синти за грудь, а второй рукой начал торопливо задирать юбку. Пару секунд она ошалело моргала, не в силах вот так вот сразу поверить в происходящее. Лишь когда Дрейк смрадно дыхнул на нее, девушка начала действовать – больше на инстинкте, чем осознанно. Сначала мотнула головой вперед и со всего маха впечаталась лбом в лицо. Мягко чавкнуло – точь-в-точь словно лопнул помидор. Рука, жадно щупавшая ее ягодицу, дернулась, отпуская. Синти подалась назад и с размаху саданула по ненавистной харе свеженаточенными ногтями.
За воспоминаниями девушка не сразу заметила вошедшего в зал Дрейка, лишь наступившая тишина заставила ее поднять голову. Консул вальяжно прошествовал по центральному проходу к столу под звездно-полосатым флагом. За ним, отстав на шаг, следовал Фред. Дойдя до небольшой трибуны с гербом, консул повернулся и блеснул профессиональной белоснежной улыбкой.
Несмотря на тучность, Дрейк был импозантен: благородная седина в тщательно уложенных волосах, рубашка с легким шелковым блеском, массивные золотые запонки. Благостную картину портила пара штрихов, заметных лишь заинтересованному взгляду: чуть опухший нос и две замазанные тональным кремом размашистые царапины на левой скуле.
Синти испытала странную смесь обреченности и законной гордости: «Достала-таки мерзавца!»
Увы, этот подъем сразу прошел, и она опять ощутила себя нашкодившим котенком, которого вот-вот начнут тыкать в напущенную лужицу. И шеф не защитит. Этим утром она уже пыталась жаловаться Фреду; он же, выслушав, только недовольно буркнул: «Ну и дала бы разок, курица».
Это стало последней каплей, и следующие минут двадцать Синти безутешно рыдала в дамской комнате. Потом припудрила покрасневший нос, попыталась улыбнуться зеркалу – увы, получился лишь какой-то злобный оскал – и пошла на это собрание.
Взгляд Дрейка пробежался по лицам сидящих и споткнулся о Синти. Она собрала всю свою волю в кулак и нецензурно ему улыбнулась. Тот в ответ хищно прищурился, словно объявляя войну, а потом ухмыльнулся, давая понять, на чьей стороне тут сила. Отвел глаза и, умело натянув маску ответственного бюрократа, толкнул короткий приветственный спич, а потом представил Фреда и передал тому слово.
Фред не стал вставать за трибуну с орлом, а вышел вперед, в проход перед первым рядом, и громко хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание:
– Так! Мальчики, девочки, начинаем работать.
Русисты заулыбались – большинство из них были старше резидента.
Фреда это ничуть не смутило, речь его лилась легко и раскованно:
– Вы, все собравшиеся здесь, дали добровольное согласие оказать помощь нашему управлению во время стажировки в СССР. Спасибо вам за это. И вы все подписали соответствующие бумаги о неразглашении. Напоминаю… – Он совершенно по-волчьи ухмыльнулся и выдержал многозначительную паузу. – Напоминаю, что нарушение такого обязательства расценивается нашими судами как федеральное преступление. Если кто-то не уверен в себе, еще не поздно спрыгнуть с лодки. Спрашиваю прямо – кто не готов? Вы можете сейчас выйти из этого зала, и вам за это ничего не будет.
Наступила тишина, лишь скрипела резина на подошвах Фреда, когда он неспешно пошел вдоль первого ряда, заглядывая в глаза сидящих.
Синти догадывалась, что он ищет: азарт. Это – плохо, здесь не парк развлечений. Должна быть легкая опаска, допустим, скепсис… Но только не азарт. Таких лучше отсеять заранее.
– Молодцы, парни, – подвел Фред итог смотринам. – Тогда стартуем. Первое, что я хочу вам сказать, и даже пообещать, – ваша работа на нас не будет нести никакого риска. Вам не придется убегать от слежки, уходить от погонь или закладывать тайники – в общем, заниматься той фигней, что снимают придурки-режиссеры в глупых боевиках. Ничего подобного не будет! Ничего незаконного с точки зрения Советов. Абсолютно ничего!
Фред легко собрал внимание русистов: Синти сзади было хорошо видно, как дружно поворачиваются вслед за ним головы, пока он неторопливо расхаживал вдоль первого ряда.
– Все, что нам от вас требуется, – это немного наблюдательности и умения выводить беседу на заданные темы. А мы будем встречаться с каждым из вас по очереди и разбирать замеченное и услышанное, – продолжил резидент инструктаж. – Сейчас я перечислю интересующие нас маркеры. Нет-нет! Ничего не записывать, все держать в голове. Закройте блокноты.
Фред вздернул бровь, осматривая зал, потом удовлетворенно кивнул:
– Хорошо. Итак, раз – мы ищем конкретного человека. Это мальчик-подросток, учащийся старших классов. У него спортивное телосложение, рост выше чем пять футов и три дюйма.
Русисты удивленно зашептались.
– Да, – подтвердил Фред. – Вы не ослышались, ЦРУ ищет подростка. И так бывает. Он учится в одной из школ города Ленинграда, специализированных на изучении английского языка. По забавному совпадению, – еще одна волчья ухмылка осветила его лицо, – как раз в одной из тех школ, куда вы попали на практику. Он там точно есть! Нам осталось его найти.
Переждал легкую волну оживления, прокатившуюся по рядам, и продолжил:
– Итак, первое задание. На следующей неделе вам надо будет побывать на уроках всех классов в вашей школе, начиная с восьмого по десятый. Перед вами пройдет примерно сто пятьдесят – сто восемьдесят детей. Девочек сразу долой – раз! Толстых и низких мальчиков долой – два! Всё, парни: у вас остается от пятидесяти до семидесяти подростков. Это то, с чем вы будете дальше работать. – Фред поднял над головой кулак и эффектно изобразил «викторию». – Следующая задача – найти возможность сфотографировать всех этих подростков в профиль. Подчеркну еще раз – в профиль! Никакой компрометирующей вас шпионской техники не будет! Только обычные фотоаппараты, что все вы захватили из дома. Никаких снимков исподтишка! Все делаете абсолютно законно и открыто. Вы просто щелкаете на память занимающихся или отдыхающих советских детей. И пленки не жалеть! Вот тут мы ящик местной прикупили, черно-белая у них приличного качества, – он махнул рукой на стол в углу, – берите сколько надо. Все отснятое потом сдаете нам, в Штатах мы вернем вам отпечатки.
Фред рубанул воздух ладонью, подводя черту:
– Таким образом, мы рассчитываем за первый месяц работы получить с вашей помощью фотографии всех мальчишек со спортивным телосложением и ростом выше чем пять футов и три дюйма. Как видите, ничего незаконного даже для параноиков из КГБ. Следующий момент… – Фред оттопырил три пальца. – Вам надо будет в ходе уроков и внеурочного общения с этими детьми ненавязчиво выяснить, кто жил в других городах Советского Союза. Нас интересуют подростки, переселившиеся за последние два года из Москвы или из Московской области в Ленинград. Таких вряд ли будет много – вот у этих сразу запоминайте имя и фамилию. Так… – Фред прошелся вдоль ряда, потирая подбородок. – Что еще нас интересует… Нас интересуют подростки с некоторыми редкими характерными особенностями. Первая такая особенность – умение стрелять из спортивного лука. Или сам подросток, или в кругу его родственников и знакомых. Подчеркну при этом – не просто стрелять, а хорошо стрелять, на уровне спортсменов, участвующих в соревнованиях. Вторая особенность – знание, хотя бы на среднем уровне, китайских иероглифов. Опять же – или у самого подростка, или в кругу близких к нему людей.
В зале стояла тишина, русисты впитывали информацию, словно губка воду.
– Вот, собственно, все. – Фред, будто извиняясь, широко развел руками. – Как видите, никаких данных о подводных лодках, ракетах или дивизиях Красной армии. Все предельно обыденно. – И он еще раз перечислил, вбивая в головы сидящих: – Мальчик спортивного телосложения, рост выше чем пять и три, не так давно переехал из Москвы или из Московской области, умение пользоваться китайскими иероглифами и спортивным луком. Понятно? Запомнили?
– Понятно… запомнили… – вразнобой ответил зал.
– Хорошо. – Фред деловито потер ладони. – Тогда теперь мы с вами сделаем вот что: составим сценарии бесед со школьниками, выводящие на интересующие нас темы – переезды из других городов, иероглифы и спортивные луки.
Синти энергично замахала вздернутой рукой.
– Что? – удивленно поднял брови Фред.
– Не надо сценариев, – подскочила она. – Пусть каждый выдумает подход сам, в одиночку, а мы проверим убедительность тет-а-тет. Иначе в действиях будет виден шаблон.
– Не влезай без команды! – рявкнул, брызгая слюной, мгновенно налившийся дурной кровью Дрейк. Рот его перекосило направо. – Сядь и молчи, не перебивай начальника! Чушь несешь.
Фред огорченно цыкнул – Синти была права, но публично спорить с консулом не стал.
– Да, Синти, ваше мнение очень важно для нас, – холодно сказал резидент. – Спасибо, садитесь. Итак, сейчас мы составим образец разговора, выводящего на переезд из Москвы…
Синти буквально упала на стул и в отчаянии обхватила себя руками. Бросила быстрый взгляд направо, но Джордж старательно разглядывал носки своих ботинок, а Карл – лепнину на потолке.
Трещина, что шрамом легла на днях поперек ее жизни, угрожающе росла. Мечта когда-нибудь стать начальником станции внезапно стала терять плоть. Может, пора от нее отказаться?
Синти гневно мотнула головой, отбрасывая челку: «Ну нет, я так просто не сдамся! Поборюсь. А если что… Никогда не поздно поменять одну мечту на другую».

Понедельник 9 января 1978 года, день 
Ленинград, Измайловский проспект 
Я перевернул лист и ненавидящим взглядом ожег оборотную его сторону – пока еще девственно-чистую.
Все каникулы! Не разгибая, мать ее, спины… Видя дневной свет только из окна. Почти ни с кем не общаясь. Как раб на галере. Сижу и строчу – до судорог, сводящих кисть в птичью лапу.
Вот оно, мое основное занятие – писанина, нудная, как тонущая в серой мгле ноябрьская равнина, раскатанная в блин низким свинцовым небом. Без рукоплещущей публики и без восхищенных взглядов, на одном животном упрямстве я ползу мыслью с листа на лист, пытаясь свить из невесомых слов узор, способный развернуть Историю на другой путь.
Я словно бабочка, что тщится взмахами крыл остановить разогнавшийся тяжелогруженый состав. Почти десять месяцев как здесь, а наградой мне пока лишь пара строчек в новостях. И все! Остальные события прут по-старому, словно лемминги, торопящиеся к обрыву.
Двадцать строчек на развороте – как двадцать коротких проходов от стены к стене. Закрываю глаза, и перед внутренним взором встают блеклые фиолетовые клетки, в них буквы, нанизанные в ряды. Открываю – натужно бьет из-под перегретого металлического колпака воспаленный свет, и перо начинает очередной забег по этой треклятой тетради – отнюдь не первой, что будет исписана мной от корки до корки. И, к сожалению, отнюдь не последней.
Вот перо, предельно утомленное пройденными метрами, споткнулось, зацепив расщепом бумажное волоконце, и стало мазать. Пришлось тыкать им в кругляк замусоленной перочистки. Проверил на свет – чисто. Встряхнул утомленной рукой и задумался, структурируя знания о том переплетении из сразу четырех конфликтов, что сотрясают сейчас район Африканского Рога и Баб-эль-Мандебского пролива.
Поразительно, но из шести сторон лишь одна, Саудовская Аравия, является традиционным союзником США, а сразу четыре, причем сцепившиеся между собой или собирающиеся вот-вот это сделать, – скорее наши.
Вот обращенная на юг кромка Аравийского полуострова: безжизненные горы и сбегающие к морю красные, словно прямиком с Марса, каменистые пустыни. И бок о бок с ними, словно ожившие иллюстрации «Тысячи и одной ночи», журчат в тени оазисов хрустально-чистые речки, вдоль побережья высятся белые до неправдоподобия дюны, а их подножия ласкает прозрачная зелень мелководных лагун.
К склонам здешних гор прилепились клочки рукодельных полей, и низкорослые йеменские ослики продолжают, как и сотни лет назад, поднимать сюда почву из долин в сплетенных из листьев корзинах. Здесь до сих пор не у всех крестьян есть мотыга, борона и серп, и спелые колосья часто срывают просто руками.
За пределами нескольких кварталов столиц царит причудливое средневековье, в котором наследники одной из древнейших цивилизаций верят одновременно и в непорочное зачатие, и в таинства Луны, не едят свинину и совершают на старости ритуальное самоубийство.
Сюда тысячелетиями, волна за волной, накатывали пришельцы, и оттого местные легко перенимают новые идеи и обычаи. Не потому ли сейчас горячие последователи Че Гевары борются здесь сами с собой, до смерти выясняя, чья правда правдивее?
А через залив, на Африканском Роге и вокруг него, – «наша» Эфиопия против уже «не нашего» Сомали на востоке и уже «не наших» эритрейских сепаратистов на севере.
При этом еще полгода назад Сомали в Москве рассматривали как заинтересованного союзника – пока Сиад Барре не приступил на практике к строительству «Великого Сомали», направив войска в эфиопскую провинцию Огаден. Кремлю пришлось выбирать между только-только присягнувшей нам Эфиопией и их непослушным соседом. В результате вот уже три дня как при нашей и кубинской поддержке эфиопская авиация обрабатывает позиции интервентов. Впереди успешное контрнаступление наземной группировки, существенно усиленной латиноамериканскими и йеменскими интернационалистами, поражение Сомали с его последующим фактическим распадом.
Эритрейские же сепаратисты были нашими клиентами не далее как два года назад. Военная помощь, что шла от Москвы, использовалась ими крайне эффективно: соотношение потерь было восемь к одному в их пользу. Именно постоянные неудачи в покорении строптивых эритрейцев и привели в итоге к тому, что группа амбициозных офицеров тайно упокоила царя «Эхвиопскаго» под полом туалета в его же имперском дворце, прервав восьмисотлетнее правление Соломоновой династии. И вот теперь «вставшая на путь социализма» Эфиопия собирается повторить хождение по эритрейским граблям, подготавливая стратегическое наступление на север. Да, выход к морю Эфиопии иметь крайне желательно. Но тут надо не воевать, а по-хорошему договариваться или с эритрейцами, или с микроскопической Джибути, прикрытой щитом французского Иностранного легиона.
«Или, – подумал я с цинизмом, – воевать с эритрейцами, а потом сразу мириться, конвертируя неизбежный первоначальный успех наступления в окончательное решение проблемы. Разменять полученные территориальные приобретения на один, пусть мелководный, порт, но навсегда. И готовиться к отражению предстоящей страшной засухи, что может через несколько лет убить более миллиона жителей, разрушив и эту страну».
А на море, которое окаймляет всю эту кровавую кашу, бродит, фактически брошенная без руководства из Центра, наша восьмая оперативная эскадра. Моряки вынуждены вести реальные боевые операции в труднейших условиях, когда их только что выставили из оперативной базы в Сомали.
Москва сидит на стратегически важных плацдармах в подбрюшье саудитов, еще год-два назад имела здесь кучу союзников, и при этом у нее нет никакой программы для этого критически важного региона! Международный отдел ЦК, МИД и Первое главное управление КГБ напоминают пресловутых лебедя, рака и щуку – каждый тянет одеяло на себя, направляя ситуационную помощь тем местным командирам, кто громче всех прокричит о своем желании идти по пути социализма.
И теперь я, мать их, должен писать эту самую программу в свои каникулы!
Но не уходить же в самом деле из этого региона?! Уж больно он весом для проецирования силы – отсюда легко накрывается и Персидский залив, и Красное море, и почти весь Индийский океан, да и большая часть Африки под рукой. Социализм тут, конечно, строить смысла нет, но постепенно стабилизировать ситуацию, заморозив конфликты на своих условиях, можно. И потом работать региональным арбитром, благо спрос на военную силу здесь будет еще десятилетия. Помощь, разумеется, придется продолжать оказывать, не без того. Но если мы претендуем на роль глобального тяжеловеса, то такие активы надо содержать. Это плата за место за столом, где решаются жизненно важные для нас вопросы.
Я вздохнул и с тоской посмотрел на окно. Усилившийся за ночь мороз прорастил на стеклах белые хризантемы, и сейчас они искрили на взбодрившемся от холода солнце. Еще раз встряхнул правой рукой, помассировал пальцы. Нехотя вернул кисть на столешницу. Хотелось взвыть обреченным зверем, но вместо этого я взялся за авторучку…
Ладно, осталось немного, осталось чуть-чуть. Анализ изменений в Китае с небольшой прогнозной частью и рекомендации касательно того, как вклиниться в исподволь идущий Кэмп-Дэвидский процесс, я уже написал. Сегодня дожму Африканский Рог, а завтра все пересниму на пленки.
И все, скоро в школу!
Ей-ей, спасать мир – не столько тяжелая, сколько муторная и монотонная работа. Устал я к концу каникул, просто устал. Да еще Тому отправили к тете в Москву… Недосказанность, оставшаяся после новогодней дискотеки, когда Тома сама, прильнув ко мне в танце, так и повисла в воздухе, то радовала меня, то мучила сомнениями.
Через абзац ручка опять начала мазать. Я очистил перо и с удивлением присмотрелся к его хитро сточившемуся кончику. Это ж надо было всего за три месяца так стереть иридиевый шарик о гладкий лист бумаги?
И ведь это еще только начало. Сколько, к примеру, тетрадей уйдет на анализ уязвимостей реакторов чернобыльского типа?
Очевидно, надо менять алгоритм связи с Андроповым – такой объем данных через почтовый ящик уже не протолкнуть. Заодно можно порадовать – дать ему наконец возможность задавать мне вопросы. Полагаю, что первую свою задачу я выполнил – председатель КГБ уже должен воспринимать меня серьезно. Наблюдатели на Ленинском проспекте и почти открытый вопрос по спутнику в сегодняшней «Красной звезде» тому подтверждением.
Я с ехидцей улыбнулся, глядя на разворот брошенной на угол стола газеты. «Куда упадет бук?» – бесхитростно вопрошало заглавие статьи, приметно размещенной поверху полосы. И подписи корреспондентов: Д. А. Гремлин, Ю. В. Андропенко.
Да, товарищ председатель, согласен – пора, пора работать по-новому.

Среда 11 января 1978 года, день 
Ленинград, 8-я Красноармейская улица 
В суете школьного коридора мелькнула знакомая фигурка, и я возрадовался. Чуть качнул головой в сторону обычно безлюдного тупичка у кабинета географии, и идущая мне навстречу Мелкая понятливо свернула туда. Хорошо, что не заболела. А ведь могла – когда мы вчера повстречались, она уже посинела от холода.
Сутки назад, в последний день каникул, я наконец подвел черту. Аккуратно вернул на прежнее место фотоаппарат и струбцину, насухо вытертый бачок. Потоптался, с недоверием разглядывая свисающие с карниза пленки: «Неужели и правда отмучился?!» Припрятал в тайник на соседнем чердаке исписанные тетради и пошел куда глаза глядят, старательно выдыхая из себя прилипчивую кислинку фиксажа.
На углу напротив Техноложки наши пути и сошлись. Я заподозрил неладное сразу, как только увидел подрагивающие фиолетовые губы и смотрящие в никуда темные глаза. Пришлось даже махнуть рукой перед ее лицом, иначе бы так и пробрела мимо.
Затем я отогревал ее в полуподвальном «Вьюнке». Мы стояли у задвинутой в самый угол круглой стойки спиной к залу и, склонив головы друг к другу, доверительно шептались. С кухни отчетливо несло тушеной бараниной и луком, позади нас студенты Военмеха заправлялись разливным портвейном и громко смеялись. Глаза пощипывало – то ли от папиросного дыма, то ли от горькой исповеди. Я пытался запихнуть в Мелкую сочащийся крепким бульоном чебурек и найти хоть какие-нибудь слова утешения.
Но что скажешь девушке, у которой догорает, скрученная злой болезнью, мать? А я даже не мог довести ее до дома – у меня пленки сушатся на видном месте и вот-вот вернутся родители… Пришлось неловко извиняться и убегать. Потому-то сердце у меня сегодня было не на месте.
Все это вихрем пронеслось в голове, пока я шел к обосновавшейся у подоконника Мелкой.
– Привет! – Я извлек из кармана специально припасенный батончик гематогена. – Это тебе.
Мои мелкие вкусные подношения девочки принимали очень по-разному, и я с интересом ожидал, как это будет происходить у Мелкой, – та давняя пластинка жевательной резинки на первомайской демонстрации не в счет.
Тома, к примеру, поутру трепетно ждала свою ежедневную полоску самодельного мюсли, брала ее уверенно и сразу с интересом пробовала – я время от времени экспериментировал с составом, добавляя туда то орехов, то мака, то натертой цедры. Изредка я умышленно затягивал выдачу лакомства, имитируя забывчивость, и тогда Томка превращалась в беспокойного галчонка: просить не просила, но вилась вокруг и недоуменно заглядывала в глаза, чем меня безмерно веселила. Но вот впихнуть в нее что-то сверх этого не представлялось возможным – косилась с каким-то неясным выражением на лице и подчеркнуто вежливо отказывалась.
У Яськи каждый раз, когда я протягивал что-то, возникала небольшая тактическая пауза, и она на миг замирала. Потом брала и благодарила, в последнее время – просто кивком и легкой улыбкой.
Пару раз предлагал Кузе. Та не брала, а принимала – величаво и сдержанно, словно с давнего данника, но глаза при этом запахивались стрелками-ресницами, и прочесть в них что-либо было невозможно.
Мелкая взяла не задумываясь.
Я хмыкнул про себя и на всякий случай уточнил:
– Не заболела после вчерашнего?
– Нет, – блеснула она слабой улыбкой и покачала головой. Содрала обертку и разломала батончик пополам. – На, держи, – протянула мне.
Я на миг остолбенел. Слова отказа, к счастью, застряли в горле. Молча протянул руку, принимая. Сбоку раздался узнаваемый растянутый щелчок.
– Sorry, it was so cute, – с чувством сказала огненно-рыжая женщина и перетянула рычажком пленку.
Нет, такую бы я, пожалуй, не забыл. Добрая фея генетика щедро закидала ее лицо мелкими неяркими конопушками – больше всего досталось носу, где они действовали в уверенном большинстве, но и лоб, и скулы, и подбородок – никто не ушел обиженным. Веснушки поглядывали с ушей, сбегали по шее… Дальше все было прикрыто строгой белой блузкой, но почему-то под тканью мне явственно представились голые, обсыпанные пятнышками плечи.
Нет, точно не забыл бы. А значит, что-то изменилось и здесь.
Мысленно пожал плечами: «Ну уж жизнь ленинградского КГБ точно пошла не так – нескучную жизнь я им обеспечил надолго».
История начинает течь иначе, пока в мелочах: вот и практикантов из США, о которых нас предупреждали утром на классном собрании, забросило в другую школу. В прошлый раз их у нас не было – теперь я уверен.
– You are welcome, – улыбнулся я и еще раз с любопытством осмотрел американку.
Рыжие брови, рыжие ресницы… Даже потертая фенечка, выглядывающая из-под наглаженной манжеты, и та оранжево-желтых цветов. В буквальном смысле слова колоритная женщина.
– Хотите попробовать? – протянул ей гематогенку и пояснил: – It’s a soviet specialty for children.
Колебалась она недолго.
– Спасибо. – Неуверенно покрутила в руках отломанные дольки, недоверчиво к ним принюхалась.
Из-за угла стремительно вылетела хрупкая миниатюрная брюнетка средних лет, которую нам сегодня представили как нового завуча по внеклассной работе. Да-да, знаем мы таких «завучей» с цепким, все запоминающим взглядом, заботливо пасущих приехавших в СССР иностранцев… К счастью, конкретно этот «пастух» – не про мою душу.
Оценив диспозицию, женщина одобрительно улыбнулась.
– А я вас потеряла… – пояснила американке, пристроившись у ее плеча.
– Это же не шоколад? – Акцент у приезжей был не столько в произношении слов, сколько в интонациях.
Хотел было пошутить, что это молоко коров напополам с их же кровью, но сдержался: она мне ничего плохого не сделала. Да и Мелкая свою половину уже почти прикончила…
– Сгущенное молоко, мед, витамин С и содержащие железо белки, – перечислил я и слегка подмигнул левым глазом. – Партия заботится о наших растущих детских организмах.
– А хорошо, – оценила та, жуя. – Правда.
– Конечно, хорошо, – горячо поддержал я. – Вот если бы не заботилась, было бы плохо.
Брюнетка взглянула на меня с легким осуждением, американка усмехнулась.
– Мэри, – протянула руку.
– Андрей Соколов, – слегка пожал я прохладную твердую ладошку.
– Девятый класс, – с укоризной в голосе проинформировала «завуч» и уволокла женщину-костер за собой.
Я повернулся к Мелкой.
– У вас сегодня шесть уроков, – сказала она, и это был не вопрос.
– Ага, – подтвердил я. – А потом еще часа на полтора в актовом зале. Горком комсомола объявил конкурс агитбригад – мы участвуем. Вы и десятые будете готовиться к экзаменам, а мы – петь и танцевать.
Мелкая понимающе покивала, и я, пару мгновений поколебавшись, негромко предложил:
– Давай я ключ дам – иди ко мне домой. Пересидеть…
– Нет, – ответила она без малейшей паузы. – Я буду с мамой.
– Что-нибудь… – Я наклонился ближе. – Что-нибудь надо? Я могу достать, помочь…
Мелкая промолчала, но глаза ее стали совсем тоскливыми. Коридор затихал перед звонком, и хотелось шагнуть вперед, чтобы ободряюще приобнять ее за худые плечи, но тут кто-то толкнул меня в спину.
Резко обернулся – это был Паштет, жизнерадостный до отвращения.
– Дюх, ты что тут застрял? Пойдем! Там сценарий принесли, сейчас роли распределять будут!
«Спокойно, – сказал я себе. – Спокойно. Это – Паштет. Он – хороший».
На плечо опустилась ладонь. Я почувствовал ее тепло даже сквозь форму.
– Все в порядке. – Позади раздался голос Мелкой, и мое раздражение начало было улетучиваться. – Иди… Пой и танцуй.
Я стиснул зубы и окаменел.
Ладошка сначала пугливо дернулась, а потом как-то обреченно поползла с моего плеча.
– Андрей… – начала Мелкая робко, но я взмахнул рукой, и наступила тишина.
Паштет смотрел на нас округлившимися глазами.
– Паш… – сказал я проникновенно. – Иди. Я доверяю тебе получить на меня эту чертову роль.
Он приоткрыл было рот, собираясь что-то то ли спросить, то ли, наоборот, сказать, но благоразумно промолчал.
Затихли вдали его быстрые шаги, отзвенел отчаянно звонок, и в коридор пришла тишина.
– Извини, – проговорила Мелкая мне в спину сдавленным голосом. – Я сорвалась… Извини, извини…
Я повернулся, и она тут же ткнулась лбом мне в грудь.
«Только не обнимать! – рявкнул я себе свирепо и отвел руки за спину. – Сразу всю получишь, с потрохами».
– Тебе не за что извиняться, – начал я негромко ворковать куда-то в матовый блеск волос. – Я ж понимаю, как тебе тяжело. Ты прекрасно держишься. Все пройдет, и это тоже…
От нее хорошо пахло. Этот запах, безымянный, но правильный, тихо веял откуда-то из-за шиворота, словно теплый мягкий бриз. До боли хотелось обнять, но я лишь покрепче сцепил кисти за спиной и продолжил в темечко, стараясь быть убедительным:
– Я хочу помочь, как-то облегчить… Подумай, может, что-то надо купить? У меня есть возможность, правда…
Мелкая замерла, словно размышляя. Потом подняла голову и с каким-то недоверием, будто ослышалась, посмотрела на меня снизу-вверх, и было в том взгляде столько горечи, что у меня заныло сердце.
Она шла ко мне совсем не за этим – ей просто надо немного тепла, а я вместо этого пытаюсь откупиться. Как глупо все опять получается…
– Извини, – пробормотала она потерянно и чуть отодвинулась назад. Мотнула головой, отбрасывая сбившуюся челку, и проговорила, криво улыбнувшись: – Да, тяжело… Вот и фантазирую всякое – про себя… Про тебя…
И она продолжила тихое, буквально по четверть шажочка, отступление, глядя куда-то мне за спину.
– Ты тут ни при чем. Так что извини.
Я болезненно дернул щекой.
– Стой, – сказал глухо и придержал ее за плечо. – Стой.
Время затормозило ход, с интересом поглядывая на меня. Будущее зарябило, ветвясь вариантами.
– Ох… – Я притянул ее к себе и прошептал, зарывшись носом в волосы: – Горе ты мое…

Тремя часами позже, школа 
Из полутемного сводчатого подвала, что служит школьным гардеробом, я вышел за Томой и сразу ускорился, обгоняя. Замелькали под ногами крутые щербатые ступеньки, и к портфелям, что рядком дожидались нас на подоконнике, я поспел первым. Сразу по-хозяйски взялся за ее, но Тома стрельнула взглядом на идущих вместе с нами одноклассников и сделала мне страшные глаза. Я умилился.
– Ох… – начал я, но тут же запнулся, припомнив Мелкую, и подавился остатком фразы. Безнадежно махнул рукой: – Ладно, тогда давай мне учебники.
Я бесцеремонно распотрошил ее портфель, перекладывая тяжелые книги себе. Тома крутилась вокруг, пытаясь скрыть происходящее от окружающих. Получалось не очень.
– Привыкай, – улыбнулся я, отдавая ей почти невесомый портфель.
Тома вцепилась в него, как в спасательный круг, со вздохом облегчения, и мы двинулись на свежий воздух.
Я с благодушием покосился на девушку, что вышагивала слева от меня, и подумал, что в общем-то жизнь налаживается. Запланированный объем для Андропова на каникулах отработан. Да, на когтях, с зубовным скрежетом, через «не могу», но вытянул. И, похоже, после того прокола у метро до меня не дотянулись – сколько я не проверялся на улицах и в проходных дворах, никакого наблюдения не обнаружил. Не смогли. Повезло. Еще побегаем…
А в перерывах между писаниной я успел разобраться с группами симметрии и пэ-адическими числами и стал еще свободнее, ибо математика освобождает. Восприятие физического мира может быть искажено, восприятие математических истин – никогда. В этом математическое знание отлично от любого иного – оно объективно, вечно и незыблемо. Пройдут миллиарды лет, но и на другом конце Вселенной, даже в центре черной дыры, эти абстрактные объекты и их свойства будут нести все тот же смысл, что и сейчас.
Но не это грело мне душу, не это. На фиг все – Томка мне рада! Это вам не то треклятое первое сентября! Хоть людная школа и не лучшее место для первой после двухнедельной разлуки встречи, но любимые глаза с первого взгляда в упор сумели поведать о многом. Там, сквозь разноцветную зелень, просвечивала и тонкая горчинка прошедшей разлуки, и настоянная терпкость ожиданий, и, конечно, сладкая радость от, увы, лишь сдержанной встречи.
Мы завернули за угол школы.
– И как тебе режиссер? – спросила Томка, и я заприметил в глубине ее глаз веселую хитринку.
– Тухлая посредственность, – отбрил безапелляционно. – Да и какой он режиссер? Студент с режиссуры. Наверное, из Института культуры. – И мстительно добавил: – Целевик, похоже.
– По-моему, ты его недолюбливаешь, – хихикнула Тома довольно, и я поморщился.
Ну да, а то я не видел, как его наглые, чуть навыкате зенки останавливались на ней! А это многозначительно-маслянистое: «Некоторые роли мы будем отрабатывать в индивидуальном порядке»?
Так не пойдет.
– Халтура, – отрезал я. – Ничего нам с таким сценарием и с таким режиссером не светит на том конкурсе. Может, оно и к лучшему.
– А куда ты на пятом уроке пропал? – внезапно поинтересовалась Тома, направляя разговор в новое русло.
– Да… – протянул я, формулируя, – решал одну проблему. Не свою.
– А чью? – Тома не сводила с меня заинтересованных глаз. – Мне из Пашки только междометия удалось выжать.
– Молодец какой! – искренне восхитился я.
– Не, ну правда? – Она слегка подтолкнула меня локтем в бок.
– Да мелкой тезки твоей. – Я с огорчением махнул рукой. – Мама у нее умирает. Все плохо. Вот совсем плохо.
– Ох… – выдохнула Тома, и над переносицей у нее нарисовалась складочка.
Она над чем-то глубоко задумалась и молчала, глядя себе под ноги, целый квартал. Уже на подходе к переходу опять повернулась и спросила, испытующе глядя:
– Но чем ты-то тут можешь помочь?
– Только попытаться утешить, – сказал я и протяжно вздохнул. – Больше, увы, ничем.
Томка отвернулась к приближающимся слева машинам, но я успел заметить, как она озабоченно прикусила уголок губы.
«Забавная привычка», – усмехнулся я про себя и проводил глазами новенький трехдверный троллейбус. Он промчался мимо, торопясь на зеленый, и из-под рогов у него искрило.
– Пойдем, – скомандовал я и на всякий случай прихватил Тому за рукав.
– Но почему именно ты? – спросила она ровным голосом.
– Потому что могу? – предположил я мягко.
Через несколько шагов Тома пришла к какому-то выводу – я понял это, когда она чуть заметно кивнула своей мысли и, слегка порозовев, посмотрела на меня с неясным вызовом.
Прошли еще пару метров, и я скосил глаза на памятный по новогодней ночи сугроб: снега в последние дни не было, и отпечаток моего тела сохранил почти первозданную четкость. Теперь он, как магнит, притягивает мой взгляд каждый раз, когда я иду мимо, и мои губы растягивает двусмысленная ухмылка, а в уме проступают контуры безумных авантюр.
– Ты чего?! – воскликнула Тома преувеличенно-испуганно. – Ты чего так лыбишься, словно… Словно Серый волк?!
– А вот почувствуй себя в гостях у сказки, – мурлыкнул я, поплотнее прижимая ее руку к себе. – Девочка, где твои пирожки?
– Да какие пирожки! Мне теперь с тобой в подъезд страшно будет заходить. А ведь хотела… – Она на миг запнулась, но потом решительно продолжила: – Хотела пригласить на обед… Бабушка блинчики с фаршем сделала и разрешила привести «своего проглота». И как ты к ней подход нашел?
Я пылко пообещал:
– Я буду преисполнен благочестия! Пойдем быстрее, что-то я твоему Ваське не очень-то и доверяю. Он из бабушки веревки вьет. Сожрет ведь, как есть весь фарш выест. – Я потянул входную дверь на себя, пропуская повеселевшую Тому вперед.
Мы поднялись до предпоследней площадки, и тут Томины шаги стали как-то особо неторопливы. Вызывающе неторопливы. Или… призывающе?
Я заглянул в зеленые глаза – там за приопущенными густыми ресницами резвился подзадоривающий огонек. Ну так я всегда готов!
Освободил руку от портфеля и притянул послушную Тому к себе. Неверный свет раннего вечера уже потерял алую дерзость и теперь окутывал нас зыбкими преходящими тенями.
– «Одной картины я желал быть вечно зритель…» – прошептал мечтательно, любуясь милым лицом, и провел, почти не касаясь, пальцем по скуле, щеке, подбородку.
А затем приник к Томе губами. Колени мои быстро ослабели. Я привалился спиной к стене, Томка прильнула ко мне… Было очень хорошо.
Она целовалась неумело, отрываясь, чтобы торопливо напиться воздуха, но трогательно, нежно и очень искренне.
Я же словно сразу нырнул на предельную глубину, где и оглох, и ослеп, и стал задыхаться, но вместо испуга перед бездной меня переполнило счастье. Мельком подумалось, что от поцелуев, быть может, умирают: сердце колотило в ребра так, словно вознамерилось проломить их изнутри. Потом мысли и вовсе ушли прочь, а перед закрытыми глазами взошел неяркий рябивший свет – так видится бронзовый диск солнца из-под толщи морской воды.
Мы впали в сладкое безвременье, и океан упоительной нежности мягко покачивал нас в своих ладонях.
Я пришел в себя, когда Томка чуть подалась назад.
– Пора, – сказала чуть виновато, и я нехотя ослабил руки.
Она мягко высвободилась, поправила растрепавшуюся челку и озабоченно провела пальцами по рту:
– Посмотри, у меня губы не опухли?
– Прекрасные губки! – Я воззрился на них с вожделением, но Тома решительно пресекла мой порыв:
– Пойдем, а то вопросы будут. И так слишком задержались.
«Ах эти затяжные поцелуи на тихих полутемных лестницах! – думал я, бережно, словно хрупкие драгоценности, упаковывая еще яркие ощущения в память. – Ничего нет их слаще – ведь за ними, увы, ничего не следует…»

Четверг 12 января 1978 года, вечер 
Москва, Воробьевы горы, МГУ 
Члены ученого совета были знакомы давно, и никого уже не удивляла эта забавная привычка Канторовича – садиться на первый ряд аудитории и сразу после начала доклада засыпать.
Лауреат Нобелевской премии не притворялся. Это был настоящий, ровный, глубокий сон. С возрастом в него начало вплетаться негромкое басовитое похрапывание, деликатное, под стать натуре Леонида Викторовича. Академик владел уникальным даром воспринимать и анализировать услышанное во сне.
Как там? «Он спал глубоко и спокойно, но ровно через двадцать минут он проснется»? Да, именно так. Однако, проснувшись, он не поедет по радисткам – тот возраст, увы, прошел… Нет, он встанет и задаст несколько интересных и содержательных вопросов по докладу. А если выступающий запутается в собственном материале, то сам напишет недостающее доказательство. На доску, сопровождая его негромкий, порой опускающийся до шепота голос, ляжет изумительно ясный, словно по бумаге, почерк.
Но сейчас Канторович не спал, хоть и привычно смежил веки. В уши ровно втекал доклад о существовании фазового перехода в решетчатой модели типа Изинга. Хорошее, качественное выступление. Только стремительная мысль Леонида Викторовича уже давно упредила докладчика, успевшего пока лишь ввести понятие гиббсовского случайного поля и наметить систему дальнейшей аргументации. Упредила и пришла к финишу, с удовлетворением оценив и элегантность еще не озвученного решения, и новизну предполагаемых выводов.
Академик запас пару вопросов на случай, если придется вдруг придавать живость дискуссии, и мысль его соскользнула к другой, более важной и волнующей теме – к полученной сегодня статье.
Утром, раскидав лопатой вокруг дачи снег и прихватив в кабинет термос с кофе, он сел разгребать накопившийся за последнюю неделю завал корреспонденции. Привычно рассортировал солидную кучу на три стопки: формальные поздравления на открытках, не нуждающиеся, к счастью, в ответах; тонкие конверты с письмами от хороших знакомых, которым он обязательно ответит, подумав; бандероли и заказные письма с диссертациями и статьями – увы, обязательная программа академика и главного редактора крупного журнала.
Уже ближе к концу, устав бороться с грудой тусклых слов, Канторович без всякого энтузиазма взялся за очередной не очень толстый пакет от неизвестного ему отправителя из Ленинграда. Для начала стопочка сероватой бумаги порадовала удобной формой подачи материала – короткое резюме на три с половиной страницы и два десятка страниц собственно статьи. А затем… Затем академик с головой провалился в текст.
Было захватывающе интересно, вместо того чтобы привычно спускаться по вершинам многогранника допустимых решений, сжимать внутри фигуры эллипс, быстро сходящийся к искомой внутренней точке. Да еще и погрешности вычисления не накапливаются, самокорректируясь на каждом последующем шаге в конусе центрального пути! Прелесть, просто прелесть этот новый алгоритм! Что-то подобное пытался делать Дикин лет десять тому назад, но подход, предложенный в письме, был куда как более зрелым.
Решение развертывалось перед внутренним взором Канторовича в разных, в том числе и не описанных автором вариациях до тех пор, пока встревоженная затянувшейся тишиной жена не проникла в кабинет с тарелкой бутербродов. Чесночный запах домашней буженины ненадолго потеснил любимый функциональный анализ. Академик торопливо вытер замаслившиеся пальцы о полотняное полотенце и взялся за еще не прочитанную страницу с подзаголовком «Основная теорема».
«О как! – Дочитав, Канторович встал и взволнованно заходил вокруг стола. – О как! А вот это… Это уже принципиально. Число операций растет не быстрее, чем полином от объема входных данных. Так-так-так. Нет, ну не обязательно все будет так гладко, – попробовал он остудить свой восторг. – Алгоритм, имеющий лучшую верхнюю оценку сложности, вовсе не обязательно будет наиболее удачен для практической реализации. Симплекс-метод в наихудшем случае экспоненциален, однако для обычных входных данных работает хорошо. Здесь же доказанная полиномиальность в худшем случае. Да, будет очень интересно сравнить практическую эффективность методов. Но всяко хорошая гарантированная оценка объема вычислений в ряде случаев очень важна. К примеру, у военных или в космосе в темпе реального времени, когда важно заранее знать максимальное время получения решения с требуемой точностью».
И дальше весь день его мысли, словно магнитом, все время притягивало к этой статье.
«Ах как обидно! – с досадой восклицал Канторович про себя. – Решение валялось у всех на виду как минимум лет тридцать, и толпы математиков дружно промаршировали мимо. А надо было лишь взглянуть под иным углом. Хм… А ведь теперь все линейное программирование стало относиться к классу полиномиально разрешимых задач. А вот это – фундаментально. Это сразу ставит результат в ряд немногочисленных классических».
Докладчик на трибуне повысил голос, приближаясь к выводам. Леонид Викторович пошевелился, разминая затекшие ноги, и приоткрыл глаза, прислушиваясь. Да, все так, как он и предположил в начале выступления. Хорошее исследование, крепкое. Но не блестящее. Не то что утренняя статья…
«Кто там автор? Соколов… Новая фамилия, кто-то из следующего поколения прорезался. – Академик хорошо знал ленинградскую школу функционального анализа – в конце концов, это его с Фихтенгольцем детище, – но такого не помнил. – Странно, что место работы не обозначено. Матмех? Институт Стеклова? И что еще более странно – нет обычной сопроводиловки от научного руководителя. Ну да ладно, все постепенно выяснится. А работа чудо как хороша».
Канторович вытащил из дипломата лист бумаги и, вполуха прислушиваясь к завязывающейся дискуссии, начал писать:
«Уважаемый Андрей Владимирович! Я с большим интересом и удовольствием ознакомился с Вашей работой…» 

Глава 11

Пятница 13 января 1978 года, день 
Ленинград, Московский парк Победы 
Что ни говори, а этот зимний парк, если в него углубиться, зрелище унылое: ряды тощих елей вдоль засыпанных снегом аллей и престарелые тополя, отвратительные в своей наготе. Безлюдные аллеи, нелепый шахматный павильон… Вдали, словно напоминая о жутковатой истории места, гигантским бетонным скелетом нависает замершая на несколько лет стройка.
Я еще раз повернулся, старательно осматриваясь: никого, только под завывание ветра зябко жмутся друг к другу две гипсовые спортсменки в легкомысленных летних нарядах; летом их покрасили под бронзу, и теперь, присыпанные снегом, они наводят на мысль о студентках из дружественной африканской страны, что спьяну промахнулись мимо своей общаги.
Подходящее место.
Несколькими ударами носка я пробил в плотном сугробе дыру поглубже. Затем заложил туда две алюминиевые баночки из-под диафильмов. Повезло – кто-то выкинул целую коллекцию, и теперь у меня голова не болит, во что упаковывать отснятые пленки. Притоптал сверху, похлопал перчаткой, затирая следы, и присыпал все снегом. Отошел, критически разглядывая.
Нормально, ничего им криминалистика нового не даст.
Еще раз перепроверился: скамейка справа от спортсменок, напротив левой пары ножек. Так и напишу.
Довольно насвистывая, я пошел в сторону метро, оставляя за спиной закладку с совсем не детским содержимым: подробной схемой двухсторонней конспиративной связи и обзорами, выстраданными за последние две недели.
Теперь можно со спокойной совестью поразвлечься. С этой мыслью я и поехал на Галёру за заказом.

Вечер того же дня 
Ленинград, улица Егорова, общежитие 
Института инженеров железнодорожного транспорта 
Длиннющий коридор словно прострелил старое здание насквозь, оставив в стенах по входному и выходному отверстию – по окну на торцах с мутноватыми от осевшей пыли стеклами. Двери, двери, двери – бесконечные двери по обе стороны, застарелый запах мастики и потрескивание рассохшегося паркета елочкой под ногами.
Нашел нужный номер и замер, прислушиваясь. Я был готов ко всему, включая веселый рёгот из уже пьяных глоток – все-таки старый Новый год. Но было тихо.
На мой стук из-за приоткрывшейся двери сначала осторожно выглянул один глаз. Идущий откуда-то сзади рассеянный свет окрасил его в загадочный темно-синий, почти кобальтовый цвет.
– Ты?! – поразилась она, распахивая дверь настежь.
Стало светлей, и в глаза девушки вернулась приметная голубизна. Выражение крайнего недоумения на ее лице сразу окупило потраченное время.
– Я… Привет. Пустишь? – И протянул вперед здоровенную коробку из кафе-кондитерской «Север».
– Ох, моя любовь – «Фигурный»! – Брови хозяйки радостно взметнулись вверх, и я был энергично вдернут в комнату.
Софья, опершись на косяк, наклонилась мимо меня в коридор и повертела головой, оглядываясь. Я судорожно выдохнул сквозь зубы – близко, слишком близко, аж теплом прошлось по лицу…
– За репутацию беспокоишься? – усмехнулся через силу и опустил на пол сумку.
– Да что мне та репутация, – отмахнулась Софья, прикрывая дверь, и небрежно дунула вверх, прогоняя свалившуюся на глаз прядь светлых волос. – Да и чем ты ей можешь навредить?
– Ну вот и славно, – легко согласился я, передавая торт. – А чай в этом доме найдется?
В животе у девушки протяжно заурчало, и она ойкнула – негромко и смущенно.
– Брось, – махнул я рукой и наклонился, расстегивая молнии на сапогах. – Между нами, врачами, говоря, что естественно – то не безобразно.
– А это в честь чего вообще? – Софья демонстративно покачала тортиком.
– Пятница тринадцатое, – меланхолично пожал я плечами, распрямляясь. – Порой в такие вечера творятся страшные злодейства и великие непотребства.
Она неожиданно зло прищурилась:
– Так, ребенок, может, мне лучше прямо сейчас тебя за дверь выставить? С твоими подростковыми фантазиями?
Я неторопливо повесил куртку на гвоздь и обернулся, стараясь придать своему голосу убедительности и укоризны:
– Поразительно, как в такую очаровательную головку могут приходить столь похабные мысли? Да еще по столь незначительному поводу…
Софья побуравила меня взглядом исподлобья. Видимо, я прошел какую-то проверку, потому что спустя пару секунд она начала краснеть. Посторонилась и смущенно забормотала, глядя куда-то в пол:
– Проходи… Я сейчас чай… Только лук доварю, там уже почти готово.
– Лук? – заинтересовался я. – Французской кухней балуешься?
Мы склонились над эмалированной кастрюлькой, парившей на электрической плитке.
– Вот. – Девушка подняла крышку, показывая.
Там в побулькивающей желтоватой жижице лоснилась мелко порубленная луковица.
– Ага, суп с плавленым сырком, – догадался я, принюхавшись. – Лук, морковка, картошка и вареная колбаса?
– Здесь упрощенная рецептура. – Софья швыркнула с ложки, пробуя готовность. – Только лук. Вряд ли ты настолько голоден… Ты как вообще меня нашел?
– Будешь смеяться, – я завертел головой, осматриваясь, – но прием «родственник из провинции» в твоей регистратуре сработал. Главное, пожалостливее шмыгать носом… Сколько тут у тебя, метров десять есть?
Высокий потолок был свежевыбелен, вдоль стены – односпальная панцирная кровать, прикрытая узорчатым покрывалом, на полу – тонкий матерчатый половик. В общем, чисто и опрятно, даже несмотря на кривовато поклеенные обои. Да и сама Софья в легком домашнем халатике и в теплых тапках на три размера больше выглядела неожиданно уютно.
– Девять. – Она тоже заозиралась. – Это еще ничего, за стенкой четыре с половиной, да на семейную пару с младенцем.
– Весело, – заметил я и прошел дальше, к столу.
Обои над ним пестрели надерганными из журналов картинками, преимущественно с Мироновым, Тихоновым и Делоном.
– Крас-с-савчики… – протянул я, разглядывая. Вышло неожиданно желчно.
– Ого, ревнуешь? – мурлыкнула девушка, расслышав интонацию. Губы ее изогнуло ехидцей.
– К бумажкам? – задрал я одну бровь и смерил Софи высокомерным взглядом, а потом фыркнул: – Глупости какие, – и неожиданно почувствовал, как заливает жаром щеки.
Да что за черт! Проклятый возраст…
– Мальчишка, – протянула она насмешливо, откровенно любуясь моими пылающими ушами.
– Ну да, не девчонка, – подтвердил я торопливо. – Нормальная реакция. Согласись, было бы гораздо хуже, если бы я краснел, исподтишка любуясь товарищем по парте.
Софья опустила глаза и чему-то улыбнулась. На обращенной ко мне щеке проявилась милая ямочка.
Заглянула в чайник:
– Есть водичка, не надо идти. Ладно, давай чай с тортиком пить, а супчик мой пусть настаивается на завтра. Или даже на послезавтра.
Софья попыталась разрезать столовым ножом бечеву на коробке.
– А нормальный нож в доме есть? – отодвинул я ее вбок. – Этим только головы мухам отпиливать…
Она побренчала чем-то в ящике стола, а потом извлекла на свет божий проржавевшую по краю железяку, наполовину обмотанную потертой темно-синей изолентой.
Я закатил глаза и с безнадежностью в голосе уточнил:
– Бруска точильного, конечно, нет? – А потом вернул должок за «мальчишку», снисходительно протянув: – У, женщина.
Справились в итоге. Я накромсал, иначе это не назовешь, торт, Софья заварила в литровой банке крепкого чая, и мы бодро стартовали.
Первый кусок закончили ноздря в ноздрю, но на втором Софья решительно вырвалась вперед: я уже неторопливо ковырял чайной ложкой в жирном шоколадном креме, а она продолжала перемалывать безе с настойчивостью оголодавшей саранчи. Дальше я и вовсе паснул, осоловело откинувшись на спинку. Она же приступила к третьей порции, но тут завод кончился и у нее: смотреть на торт с вожделением во взоре еще могла, но есть – уже нет.
Я, расслабившись от сытости, беззастенчиво разглядывал девушку и делал то, чего обычно старался избегать: думал о себе.
Кто, в сущности, я есть? Что за странное создание из меня получилось: и не подросток с опытом взрослого, и не взрослый в теле подростка? Откуда это сочетание несочетаемого?
Неукротимость желаний, что заставляет делать глупость за глупостью и получать от этого болезненно-сладкую радость, – да вот хоть прямо сейчас. И рядом с этим вроде бы взрослое стремление взять на себя ответственность за кого-то еще, прикрыть, приписать за собой – не за красивые глаза и не в надежде на тварное тепло, а просто так, для себя, для души…
Странная, однако, получилась из меня химера. «Его превосходительство зовет ее своей, и даже покровительство оказывает ей», – выстучал я пальцами мелодию из водевиля.
Софья тем временем доклевывала крошки безе со дна коробки.
– Как семечки, – призналась, смущенно улыбнувшись. – Не могу остановиться.
Наконец она отложила ложку. Оперлась локтями на стол, сложив кисти перед ртом, и чуть подалась вперед. Взгляд стал игриво-снисходительным:
– Ну расскажи, что принес в дневнике за четверть? Что по поведению? Девочек в классе не обижаешь?
– Об оценках, значит, хочешь поговорить, – сладко улыбнулся я в ответ.
Софья тревожно заерзала на стуле, что-то учуяв в моем тоне. Я выдержал паузу и продолжил:
– Давай расскажи тогда, почему не даешь больным указание аспирин молоком запивать.
Она открыла рот, собираясь что-то сказать… И закрыла. Потупилась и потянулась долить чая в наполовину полный еще стакан.
Я тихо порадовался. Умение вовремя промолчать дается лучшей половине человечества настолько плохо, что редкие исключения из этого правила заслуживают особо бережного отношения, наподобие существ, внесенных в Красную книгу.
– И мне добавь, – закрыл я тему и еще раз покрутил головой, вглядываясь уже в детали.
Со шкафа, что отгораживал кровать от двери, на нас свысока поглядывал видавший виды рыжий чемодан с округлыми латунными уголками-накладками. Из-за него высовывались рукояти бамбуковых лыжных палок с потертыми лямками. На открытой сушилке на подоконнике – посуда вразнобой. Среди нескольких алюминиевых ложек и вилок откровенно столовского вида выделялся своим добротным блеском штопор. Стопка разномастных книг рядком.
Я пригляделся к названиям на корешках и поперхнулся.
– Ох, боже мой… – схватился за голову. – Какой же я идиот!
– Есть такое, – согласилась Софья степенно. – А как догадался-то?
Я обескураженно потер лоб кулаком. Сколько сил брошено не на то, сколько времени протекло зазря между пальцами… А ведь мог бы и сам сообразить, без подсказки!
– Ты стенографию изучаешь? – спросил у девушки.
– Что? – Она явно не ожидала этого вопроса. – Ну да, ходила на курсы.
– Сложно? – спросил я, чтобы что-то сказать. Какая на самом деле мне разница, сложно или нет? Для меня – нет.
Эх, а ведь мог бы на каникулах не строчить тетради стопками, а стенографию изучить, и те же самые обзоры просто полетели бы, еще и время осталось бы…
Я разочарованно вздохнул и прислушался к объяснениям.
– …сокращенное написание букв, большую часть гласных выкидываем, на окончание слов по одному из специальных символов – и сразу раз в пять запись идет быстрей. Смотри! – Софья с энтузиазмом выхватила из стопки тетрадь и потрясла ею перед моим носом. – Вот мой конспект последней лекции в Малом Эрмитаже по прерафаэлитам – два часа всего на трех листах уместилось… Что?
Я молча смотрел на нее.
– Ну что? – Софья еще раз дунула вверх, сгоняя непокорную прядь.
– Прерафаэлиты, значит? – уточнил я, с трудом удерживая голос спокойным.
Она поняла. Прищурилась:
– Думаешь, если тетя здесь вот так живет, то она совсем идиотка?
– Нет… Но… – Я смешался. – Ты и прерафаэлиты…
Ее глаза подернуло хмарью близкого уже шквала, и я выпалил с жаром, не задумываясь:
– Слушай, извини дурака. А? Виноват, правда. Осознал, каюсь.
Выражение острой обиды в глазах напротив заколебалось, словно решая, разразиться взрывом или нет, а потом перетекло в усмешку.
– Эх, пользуешься ты моей девичьей слабостью… Ладно, за «Фигурный» торт я еще и не то могу простить.
– За этот или за следующий? – выдохнул я с облегчением.
Вот ведь зараза, давно так по ушам не огребал… И, что обиднее всего, заслуженно.
Ее взгляд посерьезнел:
– Кстати, на обедах экономил или у родителей стянул?
Я вольготно откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на затылке и обрадованно сообщил:
– О, с тебя тоже вира.
– Вот как… – Софья задумчиво потеребила мочку. – Для овощебаз, донорства или укладки рельсов по ночам ты еще молод. Ну давай, быстро придумывай.
– Двойная вира, – с удовольствием огласил я. – Или даже тройная, раз согласна была стыренное есть.
– Луковым супчиком возьмешь? – невинно вопросила девушка, и я поперхнулся.
– Да ну тебя… Неужели тут ничего интереснее нет? – Я окинул Софью собственническим взглядом.
– Так откуда у Буратино сольдо? – не дала она увести разговор вбок.
Я снова посмотрел на нее с невольным уважением – опять удивила.
– По правде сказать, – преувеличенно тяжело вздохнул я, – Буратино горбатится, как папа Карло. Все сам, все своим трудом.
Скепсиса во взгляде Софьи хватило бы на десять прокуроров. Я встал.
– Как тебе эти джинсы?
– Ну… – Она недоуменно передернула плечами. – Ничего вроде. Повернись… А зачем лейбл оторвал?
Я повернулся еще раз и поднял со значением палец:
– Не оторвал, а не пришил. Невелика разница в словах, а как по-разному звучит, да?
– Врешь? – неуверенно спросила девушка после короткого молчания.
Я сел и усмехнулся:
– Так что не волнуйся, не голодал, и кровавый след за этим подарком не тянется. Это – несколько часов моей работы.
Софья перевела взгляд на коробку «Фигурного»:
– Пять с полтиной за несколько часов? – Что-то прикинула про себя и кивнула: – Неплохо. А для такого молочного возраста – так очень даже впечатляюще. Мне начинать завидовать?
– Уй… Точно идиот, – простонал я, опять вставая. – Клинический. Ну ладно… Только, Софи, без глупостей, пожалуйста.
Пальцы ее принялись нервно теребить полу халата.
Я прошел к сумке, что лежала у двери, и стал неловко извлекать оттуда коробку. Спину мне жег настороженный взгляд.
– Вот… – повернулся я и снял крышку. – С Новым, ну и заодно со старым Новым годом. Померь, а то я на глазок взял.
Софья с опаской заглянула в коробку.
– Ты с ума сошел… – ошеломленно выдохнула она и отпрянула. Глаза ее лихорадочно заблестели.
– Софи, – с укоризной протянул я.
– Нет. – Она вцепилась ладонями в сиденье и решительно затрясла головой. – Нет! Мне надо будет с твоей мамой поговорить. Или лучше сразу с папой…
Я слегка улыбнулся, представив сцену.
– Ты точно сумасшедший, – сформулировала Софья диагноз и с силой потерла правый висок, словно пытаясь прийти в себя.
– Не-а. – Я поставил коробку с сапожками на стол и сел, закинув ногу на ногу. – Папа недавно приводил своего товарища психиатра.
– И? – Девушка недоверчиво наклонила голову к плечу.
– Справку тот не выписал, но уверил всех в моем полном психическом благополучии. Сказал, что это моя особенность – раннее психологическое взросление.
Лицо Софьи приняло то крайне редкое выражение, что возникает у людей, когда желание постучаться головой о стенку становится невыносимым.
– И? – Она обхватила себя руками, словно ее зазнобило. – Что я, по твоей мысли, должна взамен?
– Да ничего ты не должна, – пожал я плечами. – Слушай, давай поговорим наконец как два взрослых разумных человека.
Девушка хмыкнула с явным скепсисом.
Я доверительно наклонился к ней:
– Смотри, Софи, мы с тобой пересекались за прошлый год четыре раза. – Кривовато усмехнувшись, я повторил: – Всего четыре. Может, так совпало, но каждый раз было и легко, и весело. Как ты меня в сугроб отправила, помнишь?
На ее губах тенью промелькнула легкая улыбка, промелькнула и исчезла, оставив лишь непреклонную решительность в глазах.
– Поверь, – продолжил я, разводя руками, – это всего лишь несколько часов моей работы. Не так уж много для подарка одной забавной девушке в белом халате. Пожалуйста, Софи, не лишай меня права совершать поступки.
Брови ее вздернулись, и она посмотрела на меня, как на диковинное животное.
– Сегодня я тебе помог, – продолжил я уговоры, – завтра ты мне. Ну или хотя бы развеселишь при встрече.
Я попытался улыбнуться, но вышло не очень.
«Еще чуть-чуть, и губы начнут дрожать от обиды», – с тоской понял я.
Похоже, что пару последних фраз Софья не услышала, продолжая что-то выглядывать во мне.
– Пойми, – сказала она тускло, – я не могу их взять.
Я обреченно помолчал, глядя куда-то в пол.
Идея пришла неожиданно.
– О! – дернулся я. – А давай ты у меня их купишь? С рассрочкой платежа? Отдашь частями, когда сможешь.
На щеки девушки вернулся легкий румянец, и она с интересом покосилась на лоснящуюся в коробке кожу голенища.
Я достал сапожок и завертел в руках, негромко воркуя себе под нос:
– Финские, как раз для нашего климата. – Засунул руку внутрь: – У-у-у, какая толстая меховая подкладка! Сами из натуральной кожи, носиться будут долго. А фасон новый, в городе почти ни у кого еще и нет…
– Нет, ты точно псих, – заулыбалась Софья. – Ошибся тот товарищ.
– Псих так псих, – покладисто согласился я. – Зато нескучный, верно?
– Эх, Буратино… – протянула она с какой-то непонятной интонацией и взялась за каблучок.
Я не отпускал.
– Э, ты что! – Девушка подергала посильней. – Лисе не веришь?!
– Лисе верить – себя не уважать!
– Да отдам я, – взглянула она серьезно.
– Да знаю я, – откликнулся в тон и отпустил голенище. – Меряй, да пойду.
Никогда даже не предполагал, что женщина может влезть в сапоги за восемь секунд (и это с извлечением бумаги из носка), но Софи справилась.
– Так… – С отрешенным взглядом она прошлась по комнате взад-вперед. – Так. Чуть тесноваты в пальцах…
Я встревожился:
– Менять надо?
– Нет! – Софья аж отшатнулась. – Нет. Мех утопчется, нормально будет.
Поставила сапожки на стол, окинула их влюбленным взглядом и прищурилась на меня с подозрением:
– Сколько?
– Восемьдесят, – быстро ответил я.
Наверное, сфальшивил, потому что Софья посмотрела с укоризной и поджала губу. Мы поиграли в гляделки, и я победил.
– Ладно. – Она выглядела недовольной, и я поразился: «Как?! Ну вот как им удается нас еще и виноватыми в таких ситуациях оставить?!»
– Ладно, – повторила Софья, а потом предложила с наигранной угрозой в голосе: – Тарелку супа?
– Понял, – кивнул я и поднялся. – Не дурак, чай. Здесь добро причинил, пойду посмотрю, где еще какому ребенку слезинку утереть можно.
Уже когда я занес ногу над порогом, на плечи мне легли две ладошки.
– Спасибо, – тихо-тихо шепнула Софи мне в затылок, и от выдохнутого тепла по спине побежали мурашки.
– Обращайся, – кивнул я, не оборачиваясь, и зашагал в полутьму.

Воскресенье 15 января 1978 года, вечер 
Ленинград, Измайловский проспект 
– Андрей… – Папа зашел ко мне в комнату и озадаченно помахал в воздухе почтовым конвертом. – Ничего не пойму… Это случайно не тебе письмо? От… – Он бросил преисполненный недоверия взгляд на обратный адрес и с отчетливым сомнением в голосе прочел: – От Канторовича.
– О! – обрадованно подскочил я на стуле, разворачиваясь. – Давай!
– Понимаешь, – папа отдал письмо и присел рядом, на кровать, – я подумал, что это мне, просто имя с отчеством перепутали местами, и вскрыл.
– Да ничего страшного. – Я великодушно отмахнулся и торопливо вытащил сложенный вчетверо лист.
– Письмо-то я прочел. – Папа продолжал внимательно смотреть на меня.
Я с трудом оторвал взор от бумаги:
– Ругает за нахальство?
– Отнюдь, – усмехнулся папа. – И это удивительно. Ты что, в самом деле накопал новое?
Я потеребил кончик носа:
– Мне показалось, что да. Вот послал на перепроверку.
– А чего сразу академику-то? Поближе никого не нашлось?
– Пап, это его направление. А то, что я нарыл, растет именно из его статей.
– Это не важно, – качнул он головой. – Так не делается. Надо было со мной посоветоваться, я б нашел для начала кого попроще для проверки.
– Ну да что уж теперь… – Я перестал сдерживать победную улыбку и покосился на лист.
– Да читай уж, я подожду, – понимающе усмехнулся отец.
Я развернул лист. На нем четким, почти каллиграфическим почерком было написано.

Уважаемый Андрей Владимирович! 
Я с большим интересом и удовольствием ознакомился с Вашей работой. Она, несомненно, заслуживает скорейшего опубликования в одном из центральных журналов. На мой взгляд, ее после незначительной доработки под требования редакции следует передать в «Функциональный анализ и его приложения» (уверен, Израиль Моисеевич так же высоко оценит Ваш подход). Поскольку журнал, как Вы знаете, переводной, то этого будет достаточно для закрепления приоритета нашей советской школы – этот вопрос, безусловно, актуален применительно к Вашей статье. Второй вариант, более длительный в плане сроков опубликования статьи, – это «Journal of Functional Analysis». С удовольствием готов рекомендовать ее туда, если Вы решите пойти по этому пути. 
Кроме того, было бы очень славно, если бы Вы смогли выступить с расширенным докладом на одном из наших семинаров в Москве. Для меня очевидно, хоть об этом прямо в статье и не говорится, что Вами намечена определенная программа исследований открывшегося направления, и тут явно есть что обсудить и о чем поспорить. 
Я готов направить в Ваш институт письмо с просьбой откомандировать Вас на такое мероприятие в удобные для Вас сроки. В случае Вашего согласия напишите, кто Ваш научный руководитель. 
Ну и, конечно, с нетерпением ожидаю личного знакомства. 
Леонид Канторович. 

– И толстый-толстый слой шоколада… – пробормотал я довольно и свернул было письмо, но тут же опять раскрыл и принялся перечитывать, смакуя каждое слово.
Улыбка на моем лице продолжала жить своей жизнью, то растягивая рот до ушей, то превращаясь в сардонический оскал.
– Ну ты даешь! – Папа с восхищением хлопнул себя по колену и с гордостью посмотрел на меня. – В пятнадцать-то лет! Я думал, что в пределах институтского курса уже все истоптано по сто раз. Да как в голову-то пришло?
– Представляешь, проглядели, – развел я в недоумении руками. – Нужен был взгляд дилетанта на заезженную тему. А так тут никакой особо высокой математики нет. Можно любому студенту с матмеха объяснить почти на пальцах.
– О-хо-хо… Дела… – протянул папа и поднялся на ноги. – Бери письмо, пойдем маму радовать. И это… Ответ давай вместе писать будем.

Понедельник 16 января 1978 года, день 
Ленинград, 8-я Красноармейская улица 
Класс, в котором наша группа уже не первый год грызла английский, прилепился под школьной крышей, словно ласточкино гнездо – тесное, но уютное. Смотрел он, хмурясь из-под нависающего желоба водостока, прямо на север, и солнечные лучи проникали сюда лишь два-три месяца в году.
Зато из растущих прямо от пола окон открывался панорамный вид на лабиринты ленинградских крыш. Казалось порой, что эта уходящая к горизонту чересполосица ржавых листов хранит в своей памяти все блюзы, что годами выколачивали из жести беспощадные питерские дожди.
Но сейчас все горизонтали зализаны снегом. Лишь кое-где встают на дыбы старые стены и рвут своей темно-желтой охрой это белое безмолвие, словно напоминая нам об особом ленинградском гоноре.
Я высмотрел в этой мешанине маковку колокольни, что пристроил Кваренги к Владимирской церкви, и стал мысленно распределять в пространстве хронотопы: вот тут, правее, скрывается Музей Арктики и Антарктики, втиснувшийся в единоверческий храм странной, почти кубической стереометрии. Через квартал от него – фабрика Крупской, и поэтому при западном ветре здесь умопомрачительно пахнет шоколадом. Чуть левее же сходятся Пять углов. Быть может, прямо сейчас там, в закусочной «Дрова», на вечно мрачной улице Рубинштейна неторопливо похмеляется еще не уехавший Довлатов.
А вот за той трубой с осыпающейся штукатуркой – последняя квартира Достоевского, и обстановка вокруг нее на редкость соответствующая: у ограды недействующей церкви просят милостыню калеки, отираются у рынка дешевые проститутки, деловито проходит сам рыночный люд, жесткий, тертый жизнью. Забавно получается: это, пожалуй, самый несоветский пятачок города.
– …Дюха, – развернувшаяся со своей парты Тома потеребила меня за рукав, – ты что застыл?
– А? – очнулся я от дум.
Взгляд ее был исполнен укоризны:
– Сидишь с остановившимся взглядом, не откликаешься… Смотришь не на меня. – В глубине ее глаз резвились бесенята. – Я тебя спрашивала, сможешь ли сегодня в семь вечера ко мне зайти?
– Да я и раньше могу! – сразу воспылал я энтузиазмом. – А что будет? Родители уйдут в театр до полуночи и бабушку с собой прихватят? Ну наконец-то!
Своего я добился – на Томиных щечках заиграли столь любезные мне улыбчивые ямочки.
Она попыталась принять грозный вид – свела брови и прихлопнула ладошкой по парте:
– Я тебе дам «до полуночи»!
Я пару раз беззвучно приоткрыл и прикрыл рот, торопливо проглатывая рвущиеся с языка фразы, но это не спасло: пошлая улыбка, растянувшаяся от уха до уха, с потрохами выдавала ход моих мыслей. Томка пару секунд непонимающе ее разглядывала, а потом, сообразив, ярко вспыхнула, словно кто-то повернул выключатель, – раз, и запылала, от линии волос на лбу до ямочки на шее.
– Соколов… – прошептала она, в изнеможении роняя голову на руку. – Ты невозможен, Соколов… Я на тебя в комитет комсомола пожалуюсь! И в пожарную дружину!
Я рассматривал случившуюся композицию с законной гордостью Праксителя: сверкала глазами смущенная донельзя Томка, а за ней на заднем плане давилась всепонимающей улыбкой Кузя.
– Что, не угадал? – с фальшью в голосе огорчился я.
– Чуть-чуть ошибся, – съехидничала Тома, а затем, вмиг посерьезнев, добавила: – Дядя Вадим хочет с тобой поговорить.
– О! – невольно вырвалось из меня. Я приподнял бровь, ожидая разъяснения.
– Понимаешь… – она куснула уголок губы, что бывало с ней в моменты волнений, – я передала ему твои слова о сценарии и режиссере.
– Ага… – протянул я задумчиво, пытаясь понять, к добру ли этот проснувшийся ко мне интерес. – Приду, конечно.
– Я не специально. – Тома сейчас выглядела и встревоженной, и виноватой. – Так получилось, просто к слову пришлось. Я ж не знала, что он этим заинтересуется.
– Да ничего страшного, – отмахнулся я. – Не съест же он меня. Он вполне разумный мужик – понимает, что все равно ничего лучше для своей племянницы не найдет.
– Соколов… – простонала Тома и оглянулась на Яську, словно ища поддержки.
Та, с трудом удерживая постную мину, мелко закивала, соглашаясь то ли с подругой, то ли со мной.
– Да, – со сдержанной гордостью согласился я. – Правда, девчата, хорошая фамилия? Нравится?
От необходимости что-то отвечать Томку спасли звонок и шагнувшая одновременно с ним в класс Эльвира. Класс тихо загудел – она пришла не одна, а вместе с рыжей Мэри, успевшей за короткую неделю стать местной достопримечательностью.
– Добрый день! – Эльвира с ходу включила английский. – Можете убрать учебники и тетради, сегодня у нас будет не совсем обычный урок. Потом программу наверстаем. Знакомьтесь – Мэри Ирвин из университета Лос-Анджелеса. Она приехала в Советский Союз, чтобы углубить свое знание русского языка и своими глазами увидеть жизнь советских людей. Но сегодня она любезно согласилась пообщаться с вами на английском, поэтому у вас есть редкая возможность послушать интонации и произношение носителя американского языка. Прошу вас, Мэри.
Эльвира указала на стул за учительским столом, но Мэри качнула головой:
– Мне на ногах удобней. Добрый день! – Она обвела нашу небольшую, всего двенадцать человек, группу глазами и чуть заметно улыбнулась мне, узнав. – Давайте сделаем так: я расскажу вам немного о себе, а потом мы поговорим о вас. Мне действительно интересно, как вы живете в школе и дома, что едите, что смотрите по телевизору, что читаете, какими видами спорта занимаетесь. Какие у вас есть хобби, куда вы ездите отдыхать на каникулах, жили ли вы в других городах Советского Союза и кто у вас по профессии родители. В общем, что такое советские люди, чем вы похожи на нас и чем от нас отличаетесь. Хорошо? – Она оглянулась на присевшую Эльвиру, и та одобрительно кивнула.
Я слушал чуть архаичный для меня американский английский, запоминая его особенности, и пытался договориться с разыгравшейся паранойей. Ладно, то, что в прошлый раз этой американки не было у нас в школе, можно связать с изменившимся из-за меня режимом работы ленинградского КГБ. Но вот как объяснить подкачанное знание о том, что в прошлый раз Мэри вообще не бывала в Союзе? Тут моя фантазия терялась.
Поэтому я сидел тихо и размышлял не столько о том, что говорит Мэри, сколько о том, как она это делает.
Вот почему в ней чувствуются внутреннее напряжение и легкая неестественность? Только ли от непривычной аудитории или за этим стоит что-то еще? Мне кажется или она чем-то озабочена? Почему она заулыбалась с каким-то непонятным облегчением, узнав, что мы все родились и выросли в Ленинграде? Неясно.
«Тут что-то не так, – нашептывала моя осторожность. – Она здесь неспроста. Не забывай, тебя ищет не только КГБ».
«Как?! – восклицало в ответ мое второе «я». – Ну как ЦРУ могло бы вычислить в анонимном отправителе единственного послания школьника, учащегося именно в этой школе?! Придумай, по каким признакам?!»
Осторожность морщила лоб и честно признавалась:
«Не знаю. И знать не хочу! Сиди не отсвечивай, смотри в парту».
«Ага, – парировал я. – Очень естественное поведение. Оглянись».
Урок шел живо и уже незаметно для присутствующих перевалил за экватор. Мэри то сыпала именами неизвестных в Союзе американских литераторов, то вспоминала о детстве на пыльном ранчо. Наши в ответ наперебой рассказывали о летних поездках к морю, о советских кинокомедиях и мультфильмах.
Я, расслабившись, тихо улыбался. Зря.
– Андрей, – вдруг включилась Эльвира, – а ты что весь урок молчишь? Давай поговори немного.
Все уставились на меня.
– Кхе… – Я стремительно перебрал в уме темы, уводящие от меня подальше. – Мэри, а что это у вас за вещица такая необычная? – Я указал глазами на выглядывающую из-под манжеты фенечку. – Это то, о чем я подумал?
– О! – Мэри неожиданно смутилась. – Вы знаете, что это?
– Дети цветов?
– Знаете. – Она с интересом посмотрела на меня, и я мысленно чертыхнулся.
– Что это? Что это? – прошелестело по рядам.
– Хиппи, – ответил я, с усмешкой спуская на рыжую лавину детского любопытства.
Ту чуть не смело вопросами.
– Ну да… – призналась Мэри и подняла руку вверх, показывая всем замусоленную полоску. – Такие вещи дарят на память близкие друзья, те, кто для нас действительно важен. Ее нельзя снимать, она должна сама сноситься. И, перетершись, потеряться. Эту я уже пятый год ношу.
– Я читал, что цвет имеет значение. Что у вас тут? – Я наклонился вперед, рассматривая простенький узор.
Мэри чуть покраснела.
– Ну… Э… Оранжевый – это пацифизм. Мы выступали против войны во Вьетнаме.
Класс одобрительно зашумел.
– А что насчет желтого? – негромко уточнила Кузя.
– Желтый… – Мэри растерянно взглянула на фенечку. – Вот, кстати, не знаю, как перевести на русский «a little bit crazy»?
– Оторва… – негромко фыркнул в парту Сема, и Эльвира немедленно сожгла его взглядом.
Я решил вмешаться:
– Женщина с сумасшедшинкой.
– Су-ма-сшед… – Мэри запнулась и вопросительно приподняла бровь, прося подсказки.
Я повторил по слогам, и со второй попытки она справилась.
– Да, – сказала Мэри и с легкой мечтательной улыбкой посмотрела на желто-оранжевую фенечку. – Это была я.

Вечер того же дня 
Ленинград, Измайловский проспект 
Разнообразия ради дверь в квартиру открыла Томка, причем сразу, как я позвонил. Ждала она под дверью, что ли?
Неяркий свет, изящная девичья фигурка в легком домашнем платье… Совершенный абрис мягкостью и незащищенностью своей парадоксальным образом навеял одновременно и греховные желания, и возвышенные мысли.
Я навострил ухо, оценивая обстановку. Кто-то тихо позвякивал посудой на кухне, за поворотом в гостиной о чем-то негромко спорили два мужских голоса. Никто не приближается.
Руки сами торопливо притянули Томку, и я чмокнул подставленный висок. На миг заколебался, раздираемый противоречивыми намерениями: соблазнительно было сосредоточиться на лакомой мочке, но не менее волнующие перспективы открывал и неторопливый спуск по нежно белеющей шее.
За углом послышались, разбивая чаяния, быстрые шаги, и я отпрянул.
Это была будущая теща. Она с интересом посмотрела на нас, и в ее глазах мелькнуло веселое одобрение.
«Тени, – сообразил я, оценив расположение бра, и мысленно отвесил себе подзатыльник. – Тени на стене, балбес».
– Добрый вечер, Любовь Антоновна. – Я наклонил голову, пытаясь скрыть смущение, впрочем, незначительное.
– Здравствуй, Андрюша, проходи. Ты не ужинал еще? – Она озабоченно обернулась в сторону гостиной. – Что-то там мужчины совсем свои дела затянули.
Словно в ответ на ее слова, из комнаты долетел сначала грохот падения какой-то мебели, звон бьющегося стекла, а затем голос дяди Вадима с отчетливым сарказмом громко подвел итог:
– Доцент…
Тома с мамой опрометью бросились на звуки погрома. Навстречу им под ноги лохматой кометой вылетел ошалевший Василий и заметался, словно ища политического убежища, а потом галопом унесся в кухню. Я неуверенно топтался на месте. Уместно ли будет мое появление в гостиной в момент конфуза или пусть разберутся сами? Паническое «кровь!» Томиного папы и испуганные восклицания женщин разрешили сомнения.
В комнате царил натуральный бедлам. Валялся на боку, распахнув дверцу, шкаф. Противно хрустели под ногами заляпанные темной кровью осколки зеркала. Вокруг дяди Вадима бестолково хлопотали Томины родители, побелевшая Томка вцепилась в косяк. Сам пострадавший стоял над кучей битого стекла и с невозмутимым видом собирал в приставленную к согнутому локтю ладошку кровь, обильно стекавшую по предплечью.
Я протолкался к эпицентру. Так, косая рубленая внешней поверхности предплечья, в нижней ее трети… Выхватил из кармана платок и, туго натягивая, обхватил рану. Кровь мгновенно пропитала ткань, но бежать вниз почти перестала.
– Еще платок и вафельное полотенце, – скомандовал, не оборачиваясь.
Первой, как ни странно, среагировала Тома. Пяток секунд, и затребованное было у меня в руках. Я натянул еще один платок поверх первого. Протер полотенцем Вадиму предплечье, собрал кровь из ладони.
– Держите. – Я передал ему концы платков, что пеленали рану. – Держите плотно и пойдемте в ванную. Вата и бинты есть? Перекись? – обернулся я к Томиной маме.
Ее отчетливо колотило.
Я добавил:
– И корвалол на сахар. Есть у бабушки?
– Валокордин… – Она дрожащими руками потрошила домашнюю аптечку. – У Вадика что, сердце?!
– Сердце у него, определенно, есть, – подтвердил я. – Но валокордин – вам.
– Ничего особо страшного, – подвел я итог минут пять спустя. Сделал бинтом перегиб, намотал последние три тура вокруг запястья и закрепил потуже. – Можно до травмпункта доехать, наложить пару шовчиков. Косметических…
Дядя Вадим потянулся, усмехаясь:
– М-да, славно поработали. Баста на сегодня. Люба, давай мечи пироги на стол. И это, дай мне, что ли, какую-нибудь Колину майку. – Он мельком взглянул на толпящуюся у двери в ванную взбудораженную родню и определил: – Пожалуй, по коньячку сейчас будет самое то.
Роль пирогов за ужином исполнял жареный хек с картофельным пюре. После двух торопливых стопариков взрослых ощутимо отпустило, только мама Люба время от времени тревожно косилась на повязку, но та оставалась девственно-белой.
Разговор, ради которого меня призвали, случился уже ближе к чаю и был короток.
– Тебе, я слышал, сценарий для вашей агитбригады не понравился? – развернулся ко мне дядя Вадим.
– И режиссер тоже, – добавил я.
– А тот-то что? – уточнил он с самым простодушным видом.
– А на Тому заглядывается, – в тон ответил я.
Взрослые дружно заржали.
– Ну это не преступление, – ухмыльнулся дядя Вадим.
– Да он эту халтуру с серьезным видом делает. Не ощущает пошлости сценария. Нет внутреннего слуха. Как та мясорубка, которой все равно, что молоть, лишь бы не заржаветь. – К разговору я готовился и аргументы припас. – Это хорошая иллюстрация застоя форм идеологической работы…
Дядя Вадим поднял руку, останавливая мой разгон.
– Верю, – сказал неожиданно миролюбиво. – Вопрос в другом. Ты как, поговорить или можешь что-то сделать? Говорунов на кухнях у нас хватает. Можешь – делай.
Я растерялся:
– Вот даже так, значит… – Помолчал, потом признался: – Неожиданно.
За столом воцарилась напряженная тишина. Я задумался, катая между пальцев мякиш черного хлеба. Мама Люба по-хозяйски оглядела стол и подкинула мне в тарелку еще один золотистый кусочек хека.
– Спасибо, – поблагодарил я. Поднял взгляд на дядю Вадима: – А мне дадут?
– Тебе, если возьмешься, дадут, – веско сказал он, а потом уже совсем другим тоном добавил: – Только учти, никакого подсуживания я не допущу.
– Это правильно, – кивнул я, принимая условие.
«Харизматичный дядька. – Мысли мои разбегались. – Так. Ты искал легальную точку входа в систему? Вот тебе ее предлагают. Правда, пока непонятно, чем та мышеловка заряжена».
Рядом едва слышно шевельнулась Томка. Под столом на мое запястье легла ее ладонь, легла и чуть сжала мою руку.
– Хорошо, – решился я. – Будем петь и танцевать осмысленно.

Пятница 20 января 1978 года, вечер 
Москва, площадь Дзержинского 
Из темноты, что нависала над уличными фонарями, плотно сыпал снег. Лохматые хлопья щекотали Жоре лицо, чувствительно задевали ресницы и холодили лоб. В московском воздухе, обычно подгаженном легким заводским смогом, вдруг прорезался чистый и свежий запах. А еще стало непривычно тихо: моторы, сигналы, все, что приходило с улиц, – все глохло в этом снегопаде, как в вате. Слышно было лишь то, что видно, и это слегка нервировало.
Сам предстоящий отчет лишь бодрил Минцева. За свою работу ему не было стыдно, а то, что в животе несильно тянуло, точь-в-точь как перед сложным прыжком, так это привычное, родное чувство.
Глухую опаску, которая, понятное дело, была и глупой, и детской, будила стена снега за спиной. Конечно, после всего того, через что он прошел, нелепо и смешно озираться в центре Москвы – это не ночная сельва, вибрирующая жаждой голодной плоти.
Но с недавних пор невозможное, войдя в Жорину жизнь, стало обыденным. Высокая стопка прочитанной за год фантастики воспринималась теперь суровым соцреализмом – были, были на то основания. Мозг Минцева пришел в то странное состояние, когда за любой замеченной периферийным зрением мелочью, ранее не проскальзывавшей через фильтр бессознательного, он был готов признать сложные и далеко идущие последствия. Его теперь ничто не удивляло: ни видимое только краем глаз воскурение архаичных рун поверх обшарпанной стены в подворотне, ни скольжение нагих искаженных теней в облаках, ни, как сейчас, недобрый изучающий взгляд в спину из московского снегопада. Не удивляло, не пугало, но напрягало.
Жора не выдержал и оглянулся. Площадь словно вымерла, лишь у самого входа в Комитет распаренный солдат-срочник елозил по тротуару деревянной лопатой, пытаясь отвоевать хотя бы скромный плацдарм. Втуне – небеса тут же брали свое.
Он взглянул на часы. Пора. Похлопал перчатками по погонам, сбивая снег, и шагнул в здание. Действительно – пора.
В приемной Андропова в кресле для посетителей придремал Иванов, только что вырвавшийся с заседания «малой пятерки». Минцев забрал у дежурного офицера свою папку и тихо пристроился рядом, настроившись ждать. Но буквально через пять минут дверь кабинета распахнулась, выпуская моложавого полковника погранвойск. Иванов мгновенно встрепенулся, встал и с чувством потянулся. С интересом покосился на пухлую Жорину папку – за неотложными делами он не успел ознакомиться с последними заключениями экспертов, одернул пиджак и гулко скомандовал:
– Пойдем работать.
– Ну что ж, товарищи, приступим, – сказал Андропов, когда они расселись вокруг стола. – Давайте для зачина пройдемся по последним данным криминалистического анализа. Георгий, прошу.
Жора привычно дернул подбородком влево и начал мерно излагать:
– Начну с чернил, они принесли наиболее оперативно-значимые сведения. «Сенатор» перешел на проявленные фотопленки для передачи основной информации, но и для текста письма о расположении закладки, и для надписей на конвертах по-прежнему используется авторучка. Наша операция по районированию мест пребывания объекта через добавки в чернила принесла первый успех: мы определили район, где, возможно, проживает «Сенатор».
– Так… – Юрий Владимирович нетерпеливо потер ладони. – Показывайте, Георгий, не томите.
Жора развернул топографическую склейку, покрыв ею весь стол. Андропов и Иванов тут же подались вперед, разглядывая. Центральная часть города была густо испещрена рабочими отметками, некоторые районы – обведены.
– Так как поставки партий в торговую сеть были нами тщательно проконтролированы, то мы можем уверенно утверждать, что «Сенатор» приобрел их вот здесь, в этой зоне. – Карандаш прошелся вдоль толстой черной линии. – Она ограничена с севера Фонтанкой, с запада – Лермонтовским проспектом, с юга – Обводным каналом, а с востока – проспектом Дзержинского и Звенигородской улицей. Административно это восточная половина Ленинского района. Для нас теперь – зона номер один.
Минцев потыкал карандашом в отметки:
– Тридцать восемь точек продаж чернил – они отмечены маленькими красными кружочками.
Андропов поднял глаза на Жору:
– Но микромаркировка конвертов из предыдущих партий указывала на Фрунзенский и Дзержинский районы?
– Да, вот они, примыкают. – Жора указал на две зоны, обведенные синим и зеленым цветом.
– Так… – Юрий Владимирович опять хищно склонился над картой. – Тогда надо начать с прочесывания стыка этих районов?
– Увы, не уверен… – Минцев огорченно покачал головой. – Система с микромаркировкой конвертов и тетрадей, как оказалось, работает очень грязно. Мы проверили – чуть ли не половина партий идет не туда. Полнейшая безалаберность в торговле. Ответственных сняли, а толку? Уверен, кстати, что и в других городах не лучше. Поэтому я отношусь к тем данным с большой настороженностью.
– Вот как. – Андропов был ощутимо раздосадован. – Очень жаль. М-да… У нас нет возможности делать все это руками Комитета, слишком большой объем работы. Но встряхнуть систему надо. – Он сделал пометку в ежедневнике. – Хорошо, проведем контрольную проверку по всей стране. Продолжайте, пожалуйста.
– Прямо сейчас мы заканчиваем повторную замену партий чернил на не использовавшиеся ранее варианты. Если спустя какое-то время эта новая маркировка опять укажет на зону «А», можно будет уверенно говорить о систематичности в действиях объекта. Причем в этот раз, учитывая привязку активности «Сенатора» к центральным районам города, мы ограничиваемся только районами между Невой и Обводным каналом. Зато каждая точка продаж внутри зоны «А» получит индивидуальную партию. Если все пойдет в соответствии с нашими ожиданиями, то где-то летом получим более точную привязку. С чернилами пока все.
– Ну что ж, неплохо, – оценил Юрий Владимирович, откидываясь назад, и задумчиво повторил: – Неплохо. Сколько тут живет?
– Около семидесяти пяти тысяч человек. Здесь также базируется несколько крупных организаций: Артиллерийское училище, Военмех, Технологический институт, Военно-медицинская академия.
Иванов, все это время молчавший, подал голос:
– Жора, обязательно учитывайте фактор случайности. Не зацикливайтесь только на этом районе. Жизнь – она такая… Извилистая.
– Товарищ Блеер не даст, Борис Семенович, – усмехнулся Минцев. – Тот еще волчара сыска. Я у него на подхвате, учусь.
– Помогает? – живо поинтересовался Андропов.
– Очень! – Жора помялся, но решился: – Несколько мешает отсутствие у товарища Блеера полного допуска.
Иванов посмотрел на него с отчетливым неодобрением. Андропов переплел пальцы, подумал, потом спросил:
– Георгий, что, по вашему мнению, самое важное в том комплексе информации, которая получена нами от «Сенатора»?
Минцев ответил, не раздумывая:
– Само существование «Сенатора».
– Именно! Именно, – размашисто хлопнул ладонью по столу Андропов, а затем поднял указательный палец: – Существование «Сенатора» сейчас, пожалуй, наша самая охраняемая тайна. Самая! Поэтому – нет. Пусть Владлен Николаевич работает в прежнем режиме. Не надо. Слишком… Слишком горячая информация. Можно обжечься.
Он упер пристальный взгляд в Минцева, и тому не оставалось ничего иного, кроме как согласно кивнуть.
– Что еще удалось накопать интересного с последней закладки? – спокойно продолжил Андропов.
– Кое-какую второстепенную в оперативном плане информацию дали фотопленки. – Жора достал отпечаток. – Вот, в области перфорации выявлены микроследы, оставленные лентопротяжным механизмом. На основании характерных признаков эксперты уверенно говорят о том, что съемка велась с использованием отечественной модели, входящей в семейство зеркальных фотоаппаратов «Зенит» последних восьми лет выпусков. А вот идентификацию использованного объектива по оптическим искажениям провести затруднительно. Это пересъемка, и почти наверняка с макрокольцами для увеличения масштаба, диафрагму же при этом закрывают для увеличения резкости. А с закрытой диафрагмой все объективы практически одинаковы – нет аберраций. На кадрах отсутствует и перспектива, поэтому искажений поля нерезкости тоже нет. В общем, из отечественных это может быть и «Индустар», и «Юпитер», и «Гелиос».
– Однако, – Минцев взмахнул рукой, подчеркивая важность, – более интересно другое. По мнению наших экспертов, из съемки в нелабораторных условиях и на неспециальную пленку выжато максимально возможное качество негативов. А вот это уже говорит о том, что работал или профессионал фотодела, или любитель высокого уровня. Как сказал один наш специалист: «На тысячу фотолюбителей с зеркалкой такой будет от силы один».
Жора замолчал, давая возможность оценить сказанное.
– Так… – Андропов хищно прищурился, глядя в угол кабинета. – Семьдесят пять тысяч человек в зоне «А» – это, грубо, двадцать пять тысяч семей. Из них «Зенит» будет от силы у тысячи, верно? На эту тысячу – хорошо, – вскинул он руки, делая щедрый допуск, – пусть будет не один, а пять способных на такую работу. Мы приблизились к «Сенатору» вплотную?
– Да, скорее всего так, – согласился Минцев. – Но мы не можем провести сплошные обыски квартир. А иных способов выявить все зеркалки на руках нет. Конечно, будем вести опросы, выявлять известных фотолюбителей… Но это игра в длинную без больших шансов. Поэтому скорее пока просто кладем этот признак объекта в копилку наших знаний о нем.
– Хорошо, – после короткого молчания с видимой неохотой произнес Андропов.
– Плохо, – эхом отозвался поморщившийся Иванов.
– Что так? – блеснул на него очками Юрий Владимирович.
Иванов покатал желваки:
– Мнения этих экспертов, а я их не оспариваю, плохо ложатся на мой анализ предложенной «Сенатором» двухсторонней конспиративной связи. Или, наоборот, слишком хорошо ложатся…
Андропов сложил ладони перед лицом и глубоко задумался. Потом помотал головой:
– Нет, пока не понимаю твоей загадки… Ну, сейчас дойдем и до этого. Георгий, у вас по экспертизам есть еще что-то оперативно-значимое?
– Нет, остальные заключения не дали ничего интересного в этом плане. К примеру, стало понятно, что «Сенатор» сменил авторучку – перо явно другое. Но нам это пока никак не помогает.
– Ясно. – Андропов постучал подушечками пальцев по ежедневнику и, придя к какому-то выводу, повернул голову к Иванову: – Ну что ж, тогда идем дальше. Борис Семенович, излагай.
– Связь – это то, на чем мы в основном и сыпемся, – начал с веской констатации Иванов. – Связь и предательство. Если кратко говорить о предложенных нам «Сенатором» алгоритмах связи, то я сам на его месте сделал бы примерно то же самое. Смотрите, получилось два разных канала передачи информации, от него к нам и от нас к нему. Первый канал – прост, надежен с точки зрения возможности перехвата и безопасен для отправителя. Сначала он закладывает в тайник контейнер с фотопленками, потом пишет на известный ему почтовый ящик два письма: одно с указанием места, второе – схемы закладки. Бросает их в разных местах, и все, перехват противником невозможен.
Борис Николаевич потер подбородок и огорченно качнул головой:
– И его самого никак не взять, разве что у почтовых ящиков опять ловить.
– Не будем, – твердо сказал Андропов. – Еще раз спугнем, и все.
– Не будем, – легко согласился Иванов. – Итак, от него к нам – надежно и безопасно. От нас к нему – аналогично. Способ получения наших сообщений – максимально безопасный для «Сенатора»: прием на длинных волнах. Есть теоретическая основа для радиопеленгации приемников, настроенных на определенную волну, есть даже лабораторные образцы техники, но в городских условиях, где в радиодиапазоне черт ногу сломит… В общем, глухо для нас, не запеленговать. Надежность же обеспечивает шифрование с помощью переданных нам через последнюю закладку одноразовых шифроблокнотов. Шифр он выбрал по Вернаму, с длиной ключа большей, чем длина сообщения, да еще поверх навесил мутатор на дату. Такое не ломается. – Он начал загибать пальцы. – Если длина ключа не короче текста, если используется однократно и если ключ действительно случайный. Наиболее сложно из этого достичь настоящей случайности. Но первичную проверку на устойчивость переданные шифроблокноты у Козлова уже прошли, так что как-то «Сенатор» вывернулся. Может быть, с помощью гостовской таблицы случайных чисел – они свободно продаются в специализированных книжных магазинах. Основное и, по сути, единственное слабое место такого подхода – момент передачи нам самих шифроблокнотов. Но поскольку это происходит на контролируемой нами территории, то вероятность компрометации линии связи в результате перехвата закладки противником ничтожна. Вот так вот, – закончил Иванов.
Андропов слушал напряженно, взгляд его замер, выдавая работу мысли. Потом он огорченно покачал головой:
– Нет, все равно не вижу связи с фотоделом… Не хватает мне оперативной фантазии.
Иванов покосился на Минцева:
– А ты сообразил?
– Кажется, да, – кивнул тот. – Слишком профессионально. И фотодело – «один из тысячи», и шифрование на уровне спеца.
– Молодец, – сдержанно похвалил Иванов. – Верно. Слишком все профессионально в этих узких областях. И вот это – очень непонятно. Сколько там мы насчитали – пять фотографов высокого класса на зону «А»? А теперь прикиньте, какова вероятность того, что один из них – к тому же еще и высококлассный специалист по конспиративной связи? И это далеко не все… Судя по всему, обнаружилась еще одна область специальной компетенции. Помните, он там в сообщении пометку сделал: «слушать буду в телефоне»? Так вот, во-первых, это жаргон связистов. «Слушать в телефоне» – это слушать голос через наушники. А во-вторых, как мне сказали наши спецы из отдела техобеспечения, этим условием задается необходимая мощность нашего сигнала в Ленинграде. Фотограф, криптолог, радиоинженер… Еще раньше мы выявили признаки профессиональной оперативной подготовки. Такая всесторонняя личная компетентность, честно говоря, пугает. Я опять задаюсь вопросом: «А кого ж мы, собственно, ловим в свои сети? И что будет с этой сетью, если поймаем?»
– Теперь понял, – медленно произнес Андропов. – Или удачно подобравшаяся группа, или… Или очень неприятный для нас вариант?
– Именно, – согласился Иванов. – Что это за монстр такой?
В кабинете повисла глухая тишина.
– Тем интереснее будет найти, – подвел итог Юрий Владимирович. – Так, Георгий?
– Так точно, товарищ председатель Комитета государственной безопасности! – браво отчеканил Минцев, вызвав на лице у Андропова слабый отблеск улыбки.
– Ну и как ловить-то монстра будем? – обратился он к Минцеву.
– Продолжать методично собирать сведения, шаг за шагом, это раз. Пройдемся по криптологам Ленинграда, их там от силы-то три десятка наберется… Сделаем партии фотопленки со специальной маркировкой по краям и попробуем по аналогии с чернилами выявить точки приобретения. Может быть, поиграем с вариантами проявителей в торговой сети. И ищем необычности в городе. Должен «Сенатор» где-то прорезаться.
Андропов подвигал челюстью, потом с оттенком недовольства уточнил:
– То есть ждем?
– Накапливаем данные, Юрий Владимирович, – мягко возразил Иванов. – Расставляем сигнальные ниточки. «Сенатор» их задевает, и это уже хорошо. Мы его оконтуриваем, и он постепенно проявляется. Такие операции быстро проходят только в случае грубой ошибки одной из сторон.
Андропов помолчал, озабоченно разглядывая свои кисти, словно пытаясь что-то на них прочесть. Потом встал и, сутулясь больше обычного, прогулялся по просторному кабинету.
– Борис, – как-то устало взглянул от окна на конфидента, – ты понимаешь, что если этот спутник, – подбородок его дернулся, словно указывая в какую-то ему одному известную точку, – действительно во вторник упадет в канадскую глушь… То все! Это будет значить только одно – нет за этим «Сенатором» ни хорошо поставленной резидентуры противника, ни кем-то у нас расчетливо сформированной группы подготовленных специалистов. Ничего этого нет, ты понимаешь? И остается только немыслимое, далеко за пределами обычного круга гипотез! – Андропов поддернул, поправляя, манжету, и ровным голосом закончил: – И я буду обязан проинформировать об этом Политбюро.
– Это не рано будет? – спросил, покосившись на Минцева, Иванов.
– Это будет поздно. – Андропов слегка дернул бровью, отметая невысказанное сомнение. – Но, к счастью, еще не слишком.
Иванов чуть слышно хмыкнул. Минцев закаменел.
Юрий Владимирович вернулся в кресло и долил себе из большого термоса, что стоял на краю стола, чая с лимонником. Принюхался к чашке, сделал глоток.
– Все просто, – вдруг усмехнулся он невесело и разъяснил, больше для Минцева: – Вопрос в реализации рекомендаций, что не относятся непосредственно к деятельности Комитета. Экономическая и политическая проблематика, поднимаемая «Сенатором»… Одно дело, когда я выхожу на Политбюро с предложениями от себя, в рамках своего понимания круга задач и способов их решения, и совсем другое дело, когда эти же предложения звучат из вот такого вот источника. Я вполне могу ошибаться, но цели мои прозрачны. А «Сенатор», напротив, с одной стороны, безошибочен. С другой стороны – преследует совершенно непонятные цели. Только ли он содействует СССР? Куда он нас направляет? Ради чего? Только ли нас? Не зря же и американцы в Ленинграде зашевелились… Значит, что-то прошло мимо нас? У него, может быть, и для США есть свои цели? Тогда чей он? Преследуя чьи цели, мы должны выполнять эти рекомендации? Наши или его?
Андропов опустил ладонь на стол, как бы ставя точку.
– И вот эти вопросы, товарищи, мне скоро будут задавать на Политбюро. А значит, нам надо найти на них ответы. И время не терпит. Нет у нас времени, судя по всему. Не осталось. Георгий, – он требовательно посмотрел Жоре в глаза, – считайте, что на календаре пятнадцатое июня сорок первого.
В голове у Минцева слегка зашумело, и волосы на спине встали дыбом.
– Вижу – поняли. – Взгляд Андропова был пронизывающим. – Ищите. Все ресурсы Комитета в вашем распоряжении. Землю ройте. Но осторожно. Нельзя спугнуть «Сенатора». И нельзя навести на него противника. Вот так вот, Георгий… – Он помолчал, а потом перевел разговор на другую тему: – Что с оперативной обстановкой в городе?
– Продолжаем наблюдать признаки повышенной активности со стороны оперативников ЦРУ. Также практически наверняка уверены в том, что прибывшая в город группа русистов задействована в какой-то комбинации, вся или частью. Оперативный контроль зафиксировал, что после посещения консульства две недели назад у них появилось большое количество однотипной фотопленки советского производства. Проверили – действительно наша чистая пленка. Полагаем, что она выдана им для выполнения какого-то задания.
– Прослушать консульство так и не получается?
– К сожалению, осуществить полноценную инфильтрацию средств технического контроля в помещения консульства пока не удалось, начальник этой станции ЦРУ полноценный параноик, – пожаловался Минцев на Фреда. – Сейчас под видом ремонтных работ на теплосетях осуществляем заведение микрофонов в трубы отопления консульства, но есть значительные технические проблемы из-за очень старых конструкций. Преодолеваем. Проводятся работы по ВЧ-навязыванию, но лазерная подсветка стекол затруднена тем, что наиболее важные помещения окнами выходят во внутренний двор и достаточно хорошо защищены.
– Понятно. – Андропов покрутил большими пальцами. – Как контролируете русистов? Что они фотографируют?
– Контролируем стандартно, силами внешнего наблюдения, с привлечением курсантов школы. Пока ничего особого выявить не удалось, вживаются. Фотографируют городские сценки, но в основном в школах – уроки, комсомольские мероприятия…
– Нужно разобраться, что им на самом деле интересно. Обязательно.
– Работаем над вербовкой, Юрий Владимирович, как самих русистов, так и сотрудников консульства. Владлен Николаевич в связи с этим передает две просьбы.
– Так? – Андропов опять взялся за авторучку.
– Во-первых, нужны специалисты по пантомимике. В Ленинграде такие есть, но мало, а тут сразу двадцать объектов, и всех надо проанализировать, прежде чем разрабатывать вербовочные подходы. Во-вторых, нужны свежие «ласточки» из тех, кто пока не на картотеке у противника. Штук шесть. И пара «воронов» поопытнее. Эти непосредственно для вербовки консульских, есть там одна кандидатка.
– Будут, – твердо сказал Андропов. – И «ласточки» прилетят, и «вороны». Константинова из Парижа как раз отозвали. Пусть дома пока поработает. Он, говорят, в морской форме для женщин неотразим. Борис, у тебя какие мысли?
– Что спрашивать-то у «Сенатора» будем?
Андропов с легкой улыбкой посмотрел в окно:
– Есть у меня один вопрос. Его и задам.

Глава 12

Суббота 21 января 1978 года, день 
Ленинград, 8-я Красноармейская улица 
– Ну, не буду мешать, – завершила свое краткое сообщение Тыблоко. Она даже не пыталась скрыть ехидную улыбку. – Дерзайте. Хуже, чем было, вы агитбригаду все равно не сделаете.
Дверь за ней прикрылась, и я остался наедине с недоумевающим классом. Почти наедине – у самого выхода притулилась на стуле, пытаясь стать невидимкой, классная, да по центру сидели отрабатывающая свою роль «завуч по внеклассной» и рыжая Мэри при ней.
Я вспрыгнул на сцену.
Из актового зала на меня с молчаливым скепсисом смотрели перекормленные топорной пропагандой дети.
Что им сказать? Как расшевелить?
Я громко хлопнул в ладоши.
– Мы начинаем, – произнес самым будничным тоном и сел, скрестив ноги, прямо на пол. – Попробуем сегодня разобраться в одном вопросе. В важном вопросе. Алена, прошу.
На сцену по ступенькам неторопливо поднялась наша солистка – единственный человек, с которым я поделился своим замыслом. Я вжал тугую клавишу, и из динамика полилась знакомая мелодия.
– «Бессаме, бессаме мучо…» – легко полетел по залу хрустальный девичий голос, и на задних рядах кто-то негромко захихикал.
Я мысленно поморщился – будет нелегко.
Отзвучали – прекрасно отзвучали два куплета. Я вдавил «стоп» и встал, глядя поверх голов, куда-то далеко за белый мрамор с фамилиями.
– Сороковой год, – уронил негромко и задумчиво. – Еще в целом мир, но над Землей уже встают коричневые тени. Где-то на далеких границах загораются первые пожарища. В воздухе витает предощущение большой, кровавой войны. Тогда и родилась эта песня-предчувствие, песня-проводы. «Бессаме мучо» – значит «целуй меня крепче». Почему она просит об этом? – Я сделал небольшую паузу, а потом, возвысив голос, продолжил: – Да потому, что эти проводы для миллионов станут проводами навсегда, и вкус последнего поцелуя – это порой все, что останется у женщины от ушедшего мужчины. Сороковой год, – повторил я мрачно и прогулялся вдоль авансцены. – Очень скоро и на русском языке зазвучит песня-прощание. Нет, там другие слова и другая мелодия, но наши дедушки и бабушки пели о том же. Послушаем?
Я наклонился и снял вертушку со «стопа».
– «Темная ночь, – с шипением и шелестом поплыло из динамика, – только пули свистят по степи…»
Зацепит? Нет?
Вслушиваются ли – быть может, впервые в жизни – в эту песню?
Я стоял, страшась встретиться взглядами с одноклассниками. Опять нажал кнопку и встал лицом к тишине зала.
– А мужчины… Почему они уходят? Да потому, что бывают такие моменты, когда мужчины, если они, конечно, мужчины, должны браться за оружие. Потому что им есть что защищать и есть кого защищать. – Я зло усмехнулся и впервые позволил себе посмотреть в глаза сидящих. – Помните, мы ездили на Пулковские высоты перед Девятым мая? Ара, ты запомнил, когда мы становимся мужчинами? – Я покивал своим мыслям, а потом жестко отчеканил: – Да, именно тогда – когда находим, что  будем защищать.
Слушают! Никто не ухмыляется глумливо, не глядит безучастно в пол. Да, еще не готовы верить, но уже слушают.
– Что мы готовы защищать? Кого? Кто наши герои? Поговорим сегодня об этом. Ведь нам есть что сказать?
Я медленно поднял руки и опять громко хлопнул.
Сел, свесив ноги, на край сцены, глядя в глаза напротив. Много-много серьезных глаз напротив.
– Вот как-то так, ребята… Между хлопками было начало нашего выступления. – Я посмотрел на часы. – Первые пять минут. Остальные двадцать пять мы должны сделать вместе. Не надо ждать, пока кто-то вложит нам в рот чужие слова. Мы должны говорить сами.
В третьем ряду кто-то отчетливо хмыкнул.
Я спрыгнул вниз и неторопливо, демонстрируя столь недостающую мне уверенность, прошелся по проходу.
– Сема, – вздернул бровь, – тебе что, действительно нечего сказать? У тебя нет своего героя?
В его глазах что-то мелькнуло.
– Кто? – навис я над ним. – Говори.
– Хара, – словно через силу вытолкнул он.
– Отлично, – кивнул я, принимая. – Будешь Виктором. Как раз и типаж похож. Встань, Хара.
Вытащил его в проход и обошел по кругу, оценивающе разглядывая. Сема смотрел на меня, как на пришельца.
Я остановился напротив и, глядя глаза в глаза, ткнул его пальцем в грудь:
– Ты – Виктор Хара. От других людей ты отличаешься тем, что твои пальцы порой живут своей жизнью, и тогда они извлекают музыку из ветра, девичьих теней и звездного света. И вот палач хунты отрубает тебе кисти.
Я отступил на шаг и помолчал. В зале висела мертвая тишина. Меня не только слушали – меня разглядывали.
– И ты, Виктор, должен выдохнуть ему в лицо свое сокровенное: «И выбор прост – свобода или смерть». Иначе все зря. Все! Ты понял?
Побледневший Сема заторможенно кивнул.
– Запомни, что ты чувствуешь. Запомни, как вызвать это чувство. Это твой якорь. Когда перед тобой встанет серьезный выбор – вспоминай о нем.
Я прошелся взад-вперед, в возбуждении постукивая кулаком по ладони.
– Вот так мы, ребята, и будем делать наше выступление: собирать, как картину из мозаики, по фрагменту. Сначала ищем живые, еще не истоптанные символы, на которые реагируют наши сердца. А уж в каком порядке их уложить и чем соединить – это дело техники. Паша? – наставил на него пальцы пистолетом.
– Сталинград, – выскочило из него. – Брест, Севастополь…
– Хорошо… «Я убит подо Ржевом»… – И тут я споткнулся, вспомнив. Посмотрел поверх его вихров и сказал глуховато: – Хотя нет. Для тебя лучше пойдет «Мне кажется порою, что солдаты…». А форму бойца Красной армии на тебя мы найдем. Только тебе придется подстричься покороче. Ребята, ни у кого на даче «максим» не завалялся?
Этой немудреной шуткой удалось вызвать первые улыбки. Оно и верно, на одном пафосе далеко не уедешь.
– А предварим это девичьим хором. Девоньки, вытянете один куплет из «Ах война, что ты сделала, подлая»?
– Вытянут. – Алена по-хозяйски уверенно посмотрела на подруг. – Только ты зря от «Я убит подо Ржевом» отказываешься. Как раз перекличка получится: наш первый куплет заканчивается словами «…постарайтесь вернуться назад». И тут вы в ответ…
Кто-то из девчонок тихонько ойкнул:
– А может, не надо?
«Ирка, точно Ирка по голосу», – узнал я.
– Надо, – решил, подумав. – Но без Паштета. Он потом прочитает Гамзатова. И от той войны плавно перейдем к сегодняшним реалиям, к антиимпериалистической борьбе. Давайте – оглянулся я, – на что еще мы реагируем? Какие слова нас волнуют? Люди, события? Из относительно недавнего, за пару последних десятилетий? Фактически – за нашу жизнь? Ну?!
– Сандино! – выкрикнул Ара и торопливо поправился: – Сандинисты!
– Залив Свиней, – прилетело со спины.
– Монкада! Сьерра-Маэстра!
– «До свидания, команданте», – отреагировал я, довольно улыбаясь. Сработало! Включились! – Куплет споем на испанском, до «команданте Че Гевара», потом куплет на русском. Так, – пощелкал, довольный, пальцами. – Чили есть, Куба, Никарагуа есть…
– Вьетнам, – негромко подсказала Яся.
– Вьетнам, Вьетнам, – забормотал я, перебирая в уме песни. – О! – Я увидел рыжий костер посреди зала. Американка сидела на самом краешке стула, вся подавшись вперед. – Мэри, вы что пели в шестьдесят восьмом?
Она дернулась, словно ее неожиданно ожгли хлыстом.
– I declare… – начала хрипло. Потом прокашлялась и напела уже нормальным голосом: – I declare war is over.
– Слова помните? Напишете?
Она медленно кивнула.
– Спасибо, – улыбнулся я ей с благодарностью и повернулся к своим. Оглядел их по кругу и произнес с укоризной: – Ну что ж вы так, ребята? Никто на вьетнамца не тянет даже в гриме.
Тут меня еще раз осенило.
– О! – Я прищелкнул восторженно пальцами. – Как все удачно складывается-то!
Кузя, сквозь которую я смотрел в этот момент остановившимся взглядом, боязливо отпрянула.
– Вьетнамка на мне, – объявил я решительно. – Усилимся Мелкой. Ну… Томкой из восьмого, отлично подойдет.
«Заодно отвлечется немного», – подумал про себя.
– Она же не из нашего класса! – вскинулась моя Тома.
– Ну и что? – пожал я недоуменно плечами. – Агитбригада от комсомольской организации школы.
Спорили о программе еще минут двадцать. Не все, конечно, включились – шумела лишь треть. Еще треть заинтересованно слушала и поддакивала. Я решил, что и это отличный результат.
Под конец постановили закончить все хоровым исполнением «Атлантов» Городницкого.
– Уф… – выдохнул я, подводя черту. – Ну вот как-то так, ребята. Будем отталкиваться от этого. И все продолжаем дома думать. Да это и вообще полезно.
Блеск в глазах и улыбки были мне наградой.
Я посмотрел в глубь зала.
Одобрительно кивнула мне от двери невесть когда просочившаяся обратно Тыблоко. Старательно протирала очки классная. Озабоченно завертела головой «завуч по внеклассной».
Мэри… А нет Мэри. И когда только улизнула? А я и не заметил.

Вторник 24 января, день 
Ленинград, Измайловский проспект 
До падения спутника оставались сначала дни, потом часы, и меня все чаще тянуло пофилософствовать:
«Эффект бабочки или резиновая лента? Мы помещены в мир Брэдбери или Андерсена? Или, что еще хуже для человечества, у нас вариант Азимова? Размажется аппарат над севером Канады или дотянет до Атлантики? А вдруг мое вмешательство изменит траекторию неожиданно сильно? Стоит оператору спутника сориентировать его чуть иначе, и вот он – эффект бабочки в действии! Надеюсь все же, в Париж реактор не попадет, это было бы слишком обидно».
Разошедшееся воображение дразнило:
«Если бы нос у Клеопатры был чуть короче, вся история Земли могла бы быть иной. Будь она удачливее в соблазнении Октавиана, и мы бы, возможно, жили в других странах и говорили на иных языках, ведь Римской империи могло бы не случиться».
Я томился и переживал.
Позавчера в «Правде» между здравицами в честь шестидесятилетия Советской армии и большой статьей к столетию освобождения Болгарии от османского ига втиснулось короткое сообщение ТАСС. В нем в качестве вероятного места падения аварийного спутника были обозначены «безлюдные районы Канады к северу от Большого Невольничьего озера».
– Поверил… – прошептал я, опуская газету, и по лицу моему поползла неуверенная улыбка.
Андропов явно потратил часть своего авторитета на эту строчку, и, хоть это было глупо, я почувствовал за собой должок: спутник теперь просто обязан упасть именно туда. Поэтому сегодня Тому к ее парадной я довел за рекордно короткое время и сразу, несмотря на удивление в ее глазах, убежал. «Космос» в прошлый раз сгорел около двух по Москве, и я очень хотел услышать трехчасовой выпуск Би-би-си.
Торопливо сбросил ботинки и прямо в куртке приник к «Ригонде».
– Полдень. Вы слушаете всемирную службу Би-би-си, Лондон. Новости.
Я грыз ногти, слушая о похищении в Бельгии какого-то промышленника. Нашли о чем говорить! И наконец вот оно!
– По сообщению командования воздушно-космической обороны Северной Америки, около часа назад аварийный советский спутник «Космос-954» с атомной энергетической установкой на борту разрушился в результате вхождения в плотные слои атмосферы над северо-западной территорией Канады, недалеко от административной столицы Йеллоунайф. Сведений о падении крупных обломков или радиоактивном загрязнении пока не поступало.
Я откинул крышку бара. Из открытого там неприкаянно маялся неизвестный мне коньяк «Абхазети».
Вырвал зубами белую пластиковую пробку и плеснул в хрустальную стопку светло-золотистого напитка.
– Сегодня Швеция стала первой в мире страной, запретившей разрушающие озон аэрозоли… – успело сообщить Би-би-си, прежде чем я выключил приемник.
– Ну, – хрипло сказал я в тишину квартиры, – за почин. Процесс пошел. Теперь жду Три-Майл-Айленд и «китайский синдром».

Пятница 27 января, день 
Ленинград, 8-я Красноармейская улица 
За неделю совместных усилий сложились и команда участников, и сценарий агитбригады. Мы пробросили арку памяти сквозь те события последних десятилетий, где наше очевидное добро боролось с их очевидным злом. Получилось идеологически беспроигрышно и умеренно романтично.
Паша совершил набег на второй этаж «Дома книги», и в классе на полстены повисли карты Кубы и Восточного Индокитая. Их быстро испещрили стрелками: то были рейды отрядов Кастро и Че Гевары, «тропа Хо Ши Мина» и весенние наступления северян. В речи одноклассников стали проскальзывать испанские словечки, а к Семе почему-то прилипла кличка Сомоса.
Сложнее было с «минусами» к песням. Я было уже начал подыскивать какую-нибудь не самую отвратную музыкальную группу для записи, когда Томка неожиданно взяла проблему на себя.
– Попробую, – сказала она не очень уверенно и отодвинула опустевшую тарелку. – Он обещал не подсуживать… Но помощь при подготовке – это ж другое? Пусть позвонит на Ленрадио, нам не много надо – всего двадцать минут записи.
– Так, куда я тебя еще не целовал? – уточнил я обрадованно, но Тома лишь чуть смущенно усмехнулась.
Вокруг шумела школьная столовка, и это гарантировало ей определенную безопасность от моих посягательств.
– А меня так вообще еще никуда не целовал, – призывно взмахнула ресницами Кузя, и я покосился на нее с опаской. Как говорится, в каждой шутке есть доля шутки. – А я, между прочим, – она сделала паузу и, манерно оттопырив мизинчики, подперла подбородок сцепленными кистями, – у военрука автомат Калашникова выцыганила на выступление.
– Ого… – оценил я и удивленно качнул головой. Потом усомнился: – Что, вот прямо так и выдаст?
– Не совсем, – улыбнулась Кузя. – Согласился пойти с нами на конкурс.
– Тоже неплохо. Ты ему какую руку выкручивала?
Она иронично хмыкнула:
– Проще. Хочешь, покажу, как?
– Ей покажи. – Я быстро ткнул в напрягшуюся Томку.
– Уверен? – блеснула глазами Кузя.
– Э-э-э… – Я не сразу, но сообразил. – Да, твоя правда, не стоит.
Действительно, зачем моей девушке знать эти трюки, как из мужиков веревки вить?
Тома непонимающе посмотрела на нас, а Кузя ухмыльнулась мне:
– Боишься? Правильно боишься. Вот и Алексеич струхнул…
Я заржал, представив, как Наташа бюстом затирает в угол затравленно озирающегося отставника, невысокого и лысого.
Кузя еще раз умильно похлопала ресницами и выдала сокровенное:
– Дюш, сеньорите с автоматом надо бы костюмчик соответствующий пошить, а?
– Костюмчик, говоришь… – задумчиво протянул я, прикидывая. – А что, это мысль. Можно и костюмчики пошить.
Глаза у девушек сразу стали серьезными, и я понял, что все, обратной дороги нет.
Впрочем, эта идея захватила меня. Действительно, до выступления на районе три недели, и можно что-нибудь эдакое несложное сотворить на всех, в неизвестном пока здесь стиле молодежного милитари, это будет простой способ выделиться из общей массы конкурентов.
– Только соберите по два рубля на материалы, – поставил я формальное условие и, вспомнив о Мелкой, добавил: – С тех, кто может.
Кузя довольно прищурилась и взмахнула рукой в пионерском салюте:
– Всегда готова!
За два дня в голове у меня сложилась картинка того, что я хочу получить на выходе. Естественно, я не собирался заниматься точной реконструкцией формы вьетконговцев или кубинских партизан, достаточно будет узнаваемых намеков. Брюки-карго для парней и шаровары для девушек, пиджаки с накладными карманами и воротником-стоечкой… На Кузю хорошо сядет платье под военку, надорванное в стратегически выгодных местах, – не думаю, что она будет возражать. Широкие пояса, затемненные очки-консервы, сигара…
«А еще это можно будет носить летом». – С этой мыслью я встретил большую перемену. Набросил куртку и пробежался до телефонной будки передать Гагарину заказ на кое-какие аксессуары.
– А, это ты… – Голос его был хриплым, словно он только что встал с постели. – Хорошо, что позвонил.
– Что так? – поинтересовался я для проформы.
Он помялся, потом неуверенно уточнил:
– По открытым линиям связи?
Я аж поперхнулся от неожиданности:
– Кхе… Ну давай по открытым.
– Тебя искали позавчера, – коротко отрапортовал Ваня, стирая улыбку на моем лице.
– Что? – Мне сначала показалось, что я не расслышал.
– Искал тебя на Галёре какой-то мужик, – пояснил Гагарин с отчетливой тревогой в голосе.
– Меня? – зачем-то уточнил я. – А как ты определил, что именно меня?
– Спрашивал у мажоров молодого, что недавно переехал из Москвы с отцом-шишкой. – Ваня перешел на сдавленный полушепот.
Я промолчал, совершенно ошарашенный. Привалился плечом к холодной стенке и стал лихорадочно прокручивать услышанное в уме: «Да нет, не может быть! Я ж эту маску только для Гагарина использовал! Что-то он свистит…»
– Слышь, – посопев, осторожно добавил Ваня. – Мужик-то не наш был.
– В смысле? – встрепенулся я.
– Иностранец, похоже, хоть под советского косил. Запах чужой, а я на нюх любого нашего от демократа на раз отличаю, что женщин, что мужчин.
– Ты его нюхал, что ли? И вообще, как он около тебя оказался? – Я был совершенно сбит с толку.
– Да… Это… Подвели ко мне. Кто слышал о тебе.
– От кого слышал?! – начал свирепеть я.
Хотелось со всей силы шваркнуть трубкой о рычаг, но сначала надо было дослушать Гагарина. Тот продолжал мяться.
«Понятно, растрепал всем, хвастаясь. Но все равно не сходится, бред какой-то. Кому я могу быть нужен на Галёре? Конкурентам по самостроку? Тогда почему иностранец? Или Гагарин ошибся? Ничего не понимаю…»
– Мужика описывай, – прервал я его меканье.
Гагарин облегченно выдохнул, и в голосе его появились деловитые нотки:
– Рост примерно сто семьдесят пять, пятьдесят шестой размер, нога – сорок третьего. Лет сорок. Щекастый, губастый… Гомик, по-моему.
Я прислонился лбом к холодному стеклу – легче не стало.
– Волосы какие? Одет во что?
– Шатен. Волосы длинные, чуть вьющиеся. Бачки небольшие. Одет в советское новье, ничего с Галёры. Но запах!
«Спокойствие, только спокойствие», – подумал я, с озабоченностью глядя на часы.
– И что ты ему ответил?
– Что-что… Центровые ко мне подвели, отрицать не мог… Сказал, что был такой один раз. Давно.
– Ну и? – поторопил я его.
– Расспрашивал долго, как ты выглядел, во что одет, что покупал…
– Слушай, – зашипел я рассерженным котом, – мне из тебя клещами каждое слово вытягивать?
– Ну, я как мог наврал… – Ванин голос зазвучал совсем убито.
Я представил себе врущего Гагарина и поморщился.
– Андрей, – заныл тот, – может, бате твоему сказать, а? Пусть пугнут? И вообще, чего это тебя ищут?
«Вот так вот… – Я опять растерялся. – Не свистит, что ли? Иначе не предлагал бы отцу рассказать».
– Сам, Ваня, в непонятках. – Я побарабанил пальцами по аппарату. – Не должно было такого быть. Тут или какое-то глупое совпадение и ищут не меня… Или кого-то заинтересовал разошедшийся от тебя слух. Почему заинтересовал, даже предположений пока нет. И других вариантов не вижу.
– Он мне деньги предлагал, двести рублей, я отказался. – В голосе Вани прозвучала гордость, и я аж губу прикусил, огорченный его недогадливостью.
– А вот зря отказался, зря. Надо было просить больше, брать и говорить все то же, но уверенно. Он тебе предлагал позвонить, если «москвич» еще раз появится?.. Вот, надо было соглашаться и требовать аванс. Эх, Ваня, Ваня…
В трубке раздалось огорченное сопение.
– Так это… Что мне делать-то? Он же может еще раз прийти.
– Я подумаю… – медленно процедил я.
– Ты только не исчезай! – возопил он, и я невольно усмехнулся.
Конечно, эта мелкая придонная рыбешка кормится не только на мне, но полагаю, что я стал его основной статьей дохода.
– Я подумаю, – повторил многозначительно. – А ты пока сядь и составь список, что и кому про меня на Галёре говорил. Подробный-преподробный. Все пиши: когда, кто присутствовал при разговоре, что именно ты сказал. Понял? Вот прямо сейчас, разговор закончим и садись.
Ваня подавленно угукнул.
– Если ищут именно меня, – продолжил я рассуждать вслух, – то только из-за каких-то твоих слов, и надо понять, что именно их заинтересовало. Поэтому ничего не скрывай, пиши все как есть. А я потом проанализирую. Давай, Ваня, бери ручку и садись, а мне пора. Пока.
Повесил трубку и зачем-то вытер ее носовым платком, а затем вывалился из будки на улицу. На часах – пять минут как начался урок. Я постоял в раздумьях, а потом обреченно махнул рукой – гулять так гулять – и двинулся в сторону пельменной. Проветрю голову, перекушу и обмозгую непонятную ситуацию.
«Хорошо если это глупое совпадение и ищут другого москвича. Встретиться, что ли, и проверить это? Да ну, на фиг. – Я даже головой помотал. – Мне это не надо. А если действительно меня ищут? Ох… Я ж там Гагарину про новые ракеты втирал. Вот баран, а! Неужели до ЦРУ эти слова дошли? Мама дорогая…»
Я постоял на углу, бездумно глядя на зеленый огонек светофора, а потом спохватился и опрометью перебежал на желтый.
«А если ЦРУ, то они могут на хвосте и КГБ притащить… И как потом комитетчикам объяснить, откуда я узнал про связь между петрозаводским феноменом и испытанием новой ракеты флотом? Шах вам и мат, дорогой гроссмейстер».
Вход в пельменную была неказист: потемневшее от времени дерево с мутной полосой оргстекла посередине; поперек ручки намотана уходящая внутрь тряпка – чтобы дверь не хлопала. В помещении было на удивление людно – почти все столы заняты, вдоль раздатки недлинная, но очередь. Прямо по центру, придавая заведению дополнительный колорит, завсегдатаи, не особо таясь, доливали из мерзавчика в стаканы с апельсиновым компотом.
Я с аппетитом втянул непередаваемый запах пельменей. В животе жадно заурчало. А еще пахло уксусом и дымком от «Примы».
«В общем, – огляделся я, – очень демократично».
Выгрузил с обгрызенного кем-то по краю подноса на стол две порции со сметаной, сел и задумался.
«Обрубать концы с Галёрой? Бежать на Запад я передумал, деньги перед родителями мотивировал. – Я заглатывал пельмени, почти не ощущая вкуса. – А без остального обойдусь. В конце концов есть мореманы, есть валюта. Телефона моего у Гагарина нет. Вот своим именем я зря назвался…»
Хлебнул из стакана и поморщился от невообразимой сладости. Сгущенки здесь не жалели, в отличие от кофе.
«Так, а если зайти с другого конца, – продолжил рассуждать я. – Не паникую ли понапрасну? Очевидно, что с моей прогрессорской деятельностью этот подход не может быть связан. Невозможно, никак невозможно связать мои письма с подставным москвичом-мажором на Галёре. Какой отсюда вытекает вывод? Это случайный карамболь, производное от моей активности с Гагариным. А поскольку ничем особо криминальным я там не занимался, то и значительной угрозы быть не может. Так?»
Я покончил с первой порцией и принялся за вторую.
«Да, так, – подвел промежуточный итог. – Тогда это скорее всего какое-нибудь неожиданное коммерческое предложение от жучка, специализирующегося в люксовом сегменте. Менее вероятно – интерес конкурентов по самостроку. А если хорошенько раскочегарить мою паранойю, то ЦРУ проверяет слух о причине петрозаводского феномена. Но вот это уже очень-очень вряд ли».
Эти рассуждения вкупе со съеденными пельменями вернули мне оптимизм, и на свежий воздух я вышел расслабленным, подобревшим и даже слегка улыбающимся.
«А Ваня… Если это коммерческое предложение, то отказ по умолчанию. Даже если это конкуренты, то ничего ему не грозит, не тот масштаб у меня и не та фигура он. Ну а если это, чем черт не шутит, ЦРУ идет по следу слушка о новой ракете, то надо подкрепить Ванину лояльность. Что ЦРУ… Максимум могут попробовать его купить».
Два последних урока я баюкал эти мысли то так, то эдак, все больше при этом успокаиваясь, и даже версия о ЦРУ уже не особо волновала кровь. В конце концов я могу отрицать все до посинения.
«Кака така ракета? Вас, дяденька, кто-то обманул».
Я выстроил в уме из своих позиций целый укрепрайон, пригодный к отражению наезда с любого направления, и забетонировал его убедительными аргументами. Поэтому из школы я выходил в весьма благодушном настроении.
Случается изредка в горах тот тонкий миг, когда снежный пласт у вершины уже чуть просел, оторвавшись, но лавина еще не пошла в разгон. Еще не взметнулась снежная пыль и безмятежны на склоне деревья; еще доживает последние мгновения хрупкая тишина, но сердце вдруг захолонуло, почуяв неладное.
Я ступил за порог, и пришел тот самый тонкий миг. Привычно стелилась в обе стороны 8-я Красноармейская с ее сугробами по обочинам, за спиной беззаботно щебетали о чем-то своем идущие за мной девчонки, и опять оттягивал руку сыто раздувшийся портфель. Но была одна деталь, менявшее все: в пяти шагах от меня стояла, разглядывая выходящих, Синти Фолк.
«Таки ЦРУ, – мелькнуло в голове обреченно, следом тяжело упал очевидный вывод: – И не за ракетами. Мать-мать-мать…»
Я одеревенел, придерживая для девчонок тяжелую дверь.
«Как?! Как она меня нашла?! – ударило набатом в виски, и тут же следом взметнулось пораженно: – Да она что, идиотка?! Вот так открыто идти на контакт?!»
Вслед за одноклассницами из двери вышла, одобрительно кивнув мне, «завуч», и меж лопаток у меня потекло.
«Ну да, – прищурился с тоской. – Главное, чтобы теперь промеж собой не подрались».
Оперативница ЦРУ внезапно улыбнулась и, поднимая руку, шагнула вперед. На миг показалось, что она хочет схватить меня за плечо. То, что еще пятнадцать секунд назад казалось надежным укрепрайоном, развалилось, словно поделка, склеенная разведенным канцелярским клеем.
«Это не я!» – Панический всхлип уже болтался на кончике пересохшего языка, и остро захотелось в туалет.
– Hello, Mary! How are you? – Она смотрела куда-то мне за плечо.
С трудом повернул голову. В глазах рябило, и радости при виде рыжей Мэри я не испытал, лишь горькое: «А ведь мог бы и сам догадаться».
Брови у Мэри сначала удивленно взметнулись вверх, потом она чуть заметно нахмурилась.
«Завуч» резко обернулась на звук. Спустя пару секунд в глазах ее мелькнуло узнавание, и она хищно подобралась.
– Еще одна училка из Штатов… – зачарованно пробормотал Паштет.
На пятачке у дверей возникла небольшая толкучка – девчонки не торопились расходиться, заинтересованно изучая яркую-красную аляску Синти.
Я отпустил дверь и сделал пару шагов вбок. Отгородился Кузей от прямого зрительного контакта с оперативницей – береженого бог бережет и осторожно выглянул из-за прикрытия.
Синти с энтузиазмом трясла руку «завуча»:
– Я есть вице-консул Соединенных Штатов Америки Синтиция Фолк. – В голосе ее звучала насмешка. – Я есть пришедши смотреть, как Мэри проходить ее практика, не есть ли какая проблемы.
Я тягуче сплюнул и отвернулся. В животе вибрировала, затихая, тугая струна, лицо горело. Дернул Томку за рукав и хрипло спросил:
– Мы идем?
– Да. – Она наконец оторвалась от разглядывания американок и посмотрела мне в глаза. Улыбнулась и ответила: – Да, мы идем.

Тот же день, позже 
Ленинград, стадион имени Ленина 
Синти считала конец января лучшей порой ленинградской зимы: уже нет декабрьской тьмы, но еще не прилетели лютые февральские ветра. Днем над крышами распахивалось голубое небо с редкими, медленно плывущими в вышине облаками. Все было залито негреющим, но удивительно ярким солнцем, и, казалось, город молодел, разгладив на время свои хмурые морщины.
А после заката, когда на улицы падала длинная и густая ночь, искрился в желтом свете фонарей свежий снег и призывно поблескивали в скверах ледяные дорожки. И пусть на катящих с горок Синти могла лишь завистливо коситься, но городские катки… Катки – это совсем другое дело.
Неделю назад она совершенно случайно проговорилась о своем увлечении, и Карл, многозначительно поиграв бровями, предложил Джорджу:
– Хм, а может, и нам тряхнуть стариной?
Договорились на сегодня. Синти, приехав первой, успела для разогрева пробежать вокруг стадиона несколько кругов, прежде чем на скамейке нарисовалась знакомая парочка с коньками.
Репродуктор, выведенный на полную громкость, беспощадно хрипел, но Синти было на это наплевать.
Немного рисуясь, она вырезала разминочные тройки – пару зим в детстве она ходила в секцию и кое-чему научилась. Ноги работали удивительно ладно, а лезвия коньков исполняли какую-то задорную мелодию. Толкнулась посильней и, вся вытянувшись, заскользила в ласточке по дуге. Душа требовала выполнить дорожку и прыгнуть тулуп, но тут кто-то бесцеремонно прихлопнул ее по ягодице.
Девушка резко развернулась и бросила грозный взгляд на Карла – это была его шуточка. Он уверенно катил от нее спиной вперед, невозмутимо попыхивая сигариллой.
– Ах так! – Синти резко оттолкнулась зубчиками от гладкой ледяной поверхности и бросилась в погоню.
Легкая, как перышко, она будто летела над ледяной гладью, и живущее в ней озорное, упрямое существо ликовало.
Карл, забросив руки за спину, обманчиво неторопливо скользил от нее. Его толчки были нарочито редкими, но неожиданно мощными и чистыми. Синти сразу поняла, что имеет дело с профессионалом, однако попыталась выжать из себя максимум скорости. К концу почти километрового круга она пыхтела на пределе и была жестоко разочарована, когда на лице вновь развернувшегося к ней мужчины не заметила ни следа усталости.
– Сто, – заметил он ровным голосом.
– Что «сто»? – А вот Синти отчетливо запыхалась, изо рта у нее вырывались клубы пара.
– Сто колонн по кругу, – взмахнул рукой Карл, показывая на фасад реконструированного к Олимпиаде стадиона, и стремительной птицей ушел вбок.
«Зараза! – Синти была несильно, но раздосадована. – Сколько лет пыхтит трубкой, а бегает, словно лось».
Девушка нашла глазами неторопливо раскатывающего Джорджа и устремилась к нему.
– Как скользит, – с завистью кивнула в спину удаляющегося Карла.
Было видно, что лед для того – родная стихия, и сейчас он в нее вернулся, с наслаждением вычерчивая плавные, как по лекалу, линии.
– Да, он у меня такой, – с гордостью согласился Джордж и пижонским жестом закинул конец клетчатого шарфа через плечо. – Фигурист. Даже однажды чуть на чемпионат мира не попал, но, к счастью, не взяли в сборную.
– Почему «к счастью»? – не поняла Синти.
– А разбились все, – буркнул Джордж. – В шестьдесят первом, под Брюсселем. После этого Советы и стали завоевывать все подряд на чемпионатах.
– Кстати, о Советах. – Синти прихватила Джорджа под руку, и они неторопливо покатили по большому кругу. – Может, скажешь наконец, зачем вы меня по школам гоняете?
– Ты же вице-консул, это твоя работа! – Было видно, что Джордж резвится, и Синти ткнула его кулачком в бок.
– Ну серьезно, – поканючила она, повиснув на его локте. – Вот посветилась я перед контролерами наших русистов, и что?
Джордж огляделся. В общем-то они впервые на этом катке, и «наружка» вряд ли к этому готова. Будний день, посетителей совсем мало, орет музыка, и едут они лицом к пустынной Неве – направленным микрофоном не взять.
Джордж чуть склонился к ее уху:
– Давай для простоты рассуждений выведем эпизод с московским лучником за скобки и оставим только то послание о наркомафии. Сколько действующих лиц в этой истории?
– Три, – чуть подумав, ответила Синти и, кивнув сама себе, уверенно перечислила: – Мы, источник и КГБ.
– Молодец, – совершенно серьезно похвалил Джордж. – Не забыла. Значит, нам надо не только искать источник и разбираться в его мотивах, но и постоянно думать о КГБ. Прежде всего, нам надо понять уровень их информированности: вот это ужесточение режима в городе, что мы наблюдаем, связано с нашей темой или нет? И если связано, то как они читают эту ситуацию? Напрямую нам это не понять, но вот велика ли тут их ставка, понять можно.
– Ага… – глубокомысленно заключила Синти, и следующие полкруга вокруг стадиона они проехали молча. Потом она уточнила, искоса поглядывая на Джорджа: – То есть вы решили подергать тигра за усы и посмотреть на его реакцию, съест он меня или нет?
– Примерно так, – легко согласился Джордж. – Только вот съест – это вряд ли. Во-первых, у нас идет «война посольств». Русские шлют сигналы, что они хотели бы из нее выйти. Поэтому им сейчас очень не с руки повышать градус противостояния, тем более из-за совершенно безобидных визитов в рамках твоей официальной деятельности. Во-вторых, я думаю, что нас с Карлом уже определили. Тогда роль «старичков» станции, с их точки зрения, состоит в отвлечении внимания от нас. И если тебя вдруг начнут прессовать… Это будет означать, что мы подобрались крайне близко, а ставки для КГБ очень высоки. Согласись, это меняет картину в целом.
– А если никакой реакции не будет? – уточнила Синти.
– То нам это ничего не стоило, – отмахнулся Джордж. – И всегда остается возможность в следующий удобный для нас момент дернуть их за усы посильнее.
– Секретничаете? – возник перед ними Карл.
Казалось, что ехать спиной назад ему не сложней, чем дышать.
– Было б о чем. – Синти решила обидеться. – Подумаешь, выпнут меня из страны. Вот все вы мужики такие, только и думаете, как нас, девушек, использовать…
Карл проигнорировал упрек:
– Ничего интересного не было сегодня?
– Кроме комитетчицы, что опознала меня влет? – уточнила Синти с сарказмом.
– Да, кроме. – Карл был все так же невозмутим. – Ты ведь, если права, имеешь шанс столкнуться с курьером нос к носу. Вдруг он на тебя среагирует.
– А… – Эта мысль, конечно, иногда приходила девушке в голову, однако было одно «но»: – Да они все на меня пялятся, как на обезьяну в зоопарке!
– Одевайся в советское, как я, – участливо посоветовал Джордж.
Синти посмотрела на него с ужасом.
– Ладно-ладно, – быстро пошел тот на попятную, – я ничего такого не говорил. И вообще, чего ты плачешься? Если тебя Советы вышлют, ты в прибыли, как ни посмотри: поедешь, как и хотела, в свой Тайвань с хорошим послужным списком. И заодно выйдешь из этого глупого конфликта с Боровом.
Девушка зловредно усмехнулась: эту кличку консула запустила она, используя ее при любом удобном случае, и ведь прижилась!
– А может быть, мне хочется посмотреть, чем тут все закончится? – вскинула брови Синти. – И понять, как это они на меня так смогли выйти при первичном контакте. Да и вообще… Тайвань – это хорошо, но тут наконец стало по-настоящему интересно.
Карл быстро переглянулся со своим напарником и чуть заметно улыбнулся самыми краешками губ.
– Слушайте, – сказала тем временем Синти, – у меня тут еще одна мысль появилась.
На лицах мужчин отразилась безуспешная борьба с улыбками.
– Нет, ну правда! – воскликнула она, возмущенно блестя глазами.
Джордж еще раз огляделся, потом, посерьезнев, кивнул:
– Давай, девочка, отжигай.
– А давайте мы того вруна с Гостиного Двора прижмем, а? Раз у него есть что от нас скрывать, а? Наймем местных гангстеров, и р-р-раз! – Она сделала быстрое хватательное движение рукой и мечтательно зажмурилась. – А ты, Карл, его распотрошишь. Ты же умеешь, да?
Интерес в глазах Карла потух. Он коротко бросил Джорджу: «Объясни», – и увеличил скорость.
– Даже не знаю, что и сказать… – скорбно признался Джордж и почесал под подбородком. – Так-то мы, конечно, парни лихие, но мысль о том, что следующие лет десять Карл проведет в Сибири, меня совсем не греет.
– А если под чужим флагом?
– Нет-нет-нет и еще раз нет. – Джордж замотал головой. – И думать забудь. На такую акцию даже Карллучи не подпишется. Ты что, шпионских детективов на ночь перечитала?
Синти прикусила губу, раздумывая, и нарезала вокруг Джорджа круг. Потом со скрежетом затормозила, из-под лезвий коньков круто полетела белая крошка.
– А предложить больше денег? Много денег? – Она широко развела руками, показывая, сколько это ее «много». Получалось немало.
– Думаем, – признался Джордж. – Он показался мне человеком без больших амбиций – эдакая мелкая шелупонь. А такого слишком жирное предложение может только спугнуть. И потом далеко не факт, что это не банальное совпадение. Так что не горячись. Пусть пройдет немного времени, он расслабится… А там мы что-нибудь для него придумаем.

Понедельник 6 февраля 1978 года, день 
Ленинград, Васильевский остров 
Под тонкой корочкой крыш, между бескрайним небом и пеналами комнат, скрывается, ни от кого особо не прячась, затейливый мир петербургских чердаков. Здесь разбегаются, перетекая друг в друга, анфилады схлестнувшихся балок; по углам, в сгустках мрака, таятся острые языческие страхи. Запах пыли, настороженная тишина и наискось, будто разводами акварели, – свет.
Сюда, словно в стоячую заводь, набиваются навсегда отставшие от потока времени вещи. Тут можно бродить, как в музее, часами, неторопливо перебирая и рассматривая артефакты иных эпох.
Зачастую уйти отсюда можно десятком путей, и поэтому сегодня мне надо быть здесь.
Я пробрался к выбранному слуховому окну. От него, даже не крутя головой, просматриваются все три входа на чердак, а если выскользнуть на крышу, то ведут в две стороны, во двор и на соседнюю крышу, еще крепкие пожарные лестницы. Идеальное место.
Мой фонарик обежал круг и выхватил очередную находку. Я склонился, разбирая полустертую надпись на стропиле. Ровный девичий почерк, химический карандаш: график дежурства звена местного ПВО. Два имени жирно зачеркнуто.
С невольным присвистом втянул сквозь зубы воздух, а потом помечтал: конечно же эти Света К. и Таня Б. просто попали в эвакуацию, на Большую землю…
«Пусть было так», – пожелал я, но на скулах невольно катнулись желваки.
Скоро, совсем скоро стены этого расселенного дома познакомятся с тяжелым ядром, и этот явленный мне самым краешком фрагмент истории разойдется в вечности навсегда.
Хорошо, что я зашел сюда, – я буду помнить.
Вздрогнул и торопливо посмотрел на часы – восемь минут до сеанса. Пора переключаться на сиюминутное. Я присел и открыл сумку.
Простенький приемник прямого усиления я сваял самостоятельно. Обошелся он мне вместе с наушниками в десятку. В годы войны немецким глубинникам выдавали ламповые прямухи, умещающиеся в пачку папирос «Казбек»; мой же, на пяти транзисторах, легко влез в баночку из-под гуталина.
Наверное, это была сверхбдительность, но после случайной (ох, случайной ли) встречи с оперативницей ЦРУ я решил перестраховаться: теперь мой приемник не только невозможно запеленговать по паразитному излучению, но даже и для нелинейной локации он становится видим лишь с нескольких метров. Даром ли я дополнительно запихал его еще и в консервную банку, а потом тщательно заземлил?
Зато теперь я спокоен. Даже наклепай КГБ пеленгаторы и локаторы из тех, что пока лишь в перспективных образцах, все равно в момент приема я буду для них невидим.
Метнул в слуховое окно отрез медной проволоки, зачищенный ее конец – в антенный выход. Заземлился к трубе, присоединил к клеммам «Кроны» контакты, воткнул в гнездо наушники. Готов. Я прикрыл глаза, расслабился и стал ждать.
– Передаем данные калибровки для пятой линейной партии геологоразведки, – точно в назначенное время проговорил идеально четкий и разборчивый мужской голос. – Пятьсот тридцать восемь, ноль шестнадцать, сто шестьдесят восемь…
Я сосредоточенно строчил в блокнот.
Небольшая пауза, потом повтор:
– Повторяем данные калибровки…
Я недоуменно нахмурился:
«Что-то совсем мало кодовых групп пришло, с десяток. Что ж это за вопрос Юрий Владимирович такой короткий измыслил»?
Крутанул колесико настройки, на всякий случай сходя с волны. Береженого бог бережет: ведь можно определить настройку на волну даже у выключенного приемника. Моток проволоки в сумку, батарейку отсоединить…
Огляделся, контролируя, – ничего не забыл? Чисто, только, словно острым сучком, царапнуло глаз то стропило с карандашными пометками.
Я чуть наклонил голову, обещая: «Нет, не забуду», и выскользнул на лестницу.
Вниз, вниз, на всякий случай бегом, по три прыжка на пролет. Протиснулся через пролом в заборе, и вот я уже на почти безлюдной улице.
В принципе надо было бы идти неторопливо, не привлекая внимания, но ноги сами несли меня вперед все быстрее и быстрее. Я спешил к закладке с шифроблокнотом:
«Да что же такое он хочет у меня спросить?!»

Воскресенье 12 февраля 1978 года, 15:10 
Ленинград, Измайловский проспект 
– Ну как? – набросилась на меня мама, лишь только я переступил порог.
– Да нормально все, – гордо фыркнул я, скручивая шарф. – Прошел районный тур.
– Уже известно, да? – уточнила она, взволнованно вытирая руки о передник.
– Да, там же устная сдача. Так что известно. Я набрал максимум очков. Повторить мой результат можно, а переплюнуть – нет. И вообще, хочу даже не есть, а жрать! – Я выразительно втянул носом витающий по квартире аппетитный запашок наваристого куриного супа.
Перед внутренним взором отчетливо замаячило видение разварившейся куриной ляжки, лоснящейся в прозрачном бульоне в окружении макаронных звездочек и чуть оплывшей по краям тонкой картофельной соломки; по поверхности над ней неторопливо вальсировали желтоватые линзочки жира.
– Руки! Мыть! – Мама решительно пресекла мою попытку рвануть к обеденному столу.
Я забежал в ванную, торопливо, даже не включая свет, выполнил ритуал и начал жмакать полотенце, и тут из дальней комнаты раздался длинный междугородний звонок.
– Дюш! – крикнула мама из кухни. – Я суп наливаю! Возьми, спроси, кто, и скажи, что папы дома нет, будет к шести.
– Ага, – согласился я. – Алло, – поднял трубку. – Квартира Соколовых. Слушаю вас.
– Добрый день, – негромко донеслось в ответ. – Вас беспокоит академик Канторович, Леонид Витальевич. Я могу поговорить с Андреем Соколовым?
У меня екнуло в подвздошье.
Ответное письмо Канторовичу я кропал неторопливо, несмотря на понукания папы. Я закрывал тему, ибо «мавр сделал свое дело». Заниматься ею дальше я не собирался – незачем. Поэтому, откликаясь на поразительную прозорливость Канторовича, который учуял между моими строками, что, умея считать до десяти, я остановился на шести, – я ваял фундаментальный обзор по алгоритмам внутренней точки.
Это было не сложно, в моем распоряжении были знания сотен людей, развивавших алгоритм Кармаркара последние тридцать лет. Я знал, где лежат эффективные в вычислительном плане подходы для задач того или иного типа и даже мог в первом приближении обосновать это теоретически.
Не мытьем, так катаньем: толстая, на восемьдесят страниц, бандероль десять дней назад улетела в Москву. И вот давно ожидаемый, но все равно такой внезапный звонок.
Я сделал короткий вдох-выдох, собираясь, и ответил:
– Здравствуйте, Леонид Витальевич, я у телефона.
– Здравствуйте, Андрей Владимирович, рад слышать. – Голос академика был наполнен энергией.
– Леонид Витальевич, умоляю, без отчества, – вклинился я в микропаузу. – В моем возрасте такое именование выглядит пародийно.
М-да. Диссонанс между содержанием и чуть подрагивающим голосом подростка ощутим даже мне.
– Хорошо, Андрей, – в голосе разлилась добрая усмешка, – договорились. А вы ведь меня поразили, и не столько даже возрастом. Исключительно добротная работа, исключительно! Та россыпь алгоритмов, которую вы так щедро выкладываете на всеобщее обозрение, заслуживает искреннего восхищения. Но если заглянуть поглубже, то вы ведь разработали целую теорию для решения задач определенного класса…
В комнату на цыпочках просочилась мама. Я попытался было скорчить недовольную гримасу, но она придушенно пискнула «и-и-и» и присунула ухо поближе.
«Ладно, – подумал я и чуть довернул трубку в ее сторону. – Это, быть может, ее звездный час».
– …удивительно и многообещающе, – продолжал соловьем разливаться академик, – что вам удалось сделать значимое открытие в столь юном возрасте.
– Леонид Витальевич, благодарю за столь лестную оценку, – воспользовавшись небольшой паузой, я перехватил нить разговора, – но вы же наверняка понимаете, что использованный мной подход растет из вашей же собственной работы от шестьдесят пятого года. Ну, той, где вы дали методику оценки множителей Лагранжа методом наименьших квадратов.
– Эк вы хватили… Нет, понятно, что все откуда-нибудь да растет. Но у вас, и это совершенно очевидно, получилась оригинальная работа. И для вас это не случайная находка. Уж я-то в этом разбираюсь, поверьте.
Мама, чуть дыша, счастливо млела у мембраны.
– Вы уже решили, где будете учиться после школы? – неожиданно спросил академик.
– В Ленинградском общевойсковом командном, – сорвалось с моего языка.
Мама испуганно шарахнулась вбок. Трубка озадаченно замолчала.
– Э-э-э… – Академик был явно обескуражен. – Почему туда?
Я охотно пояснил:
– У меня отец военный… И дед…
Мама сделала страшные глаза и пребольно ущипнула меня за плечо.
– Это ведь не окончательное решение, да? – В голосе Канторовича явственно слышалась неуверенность.
Я покаянно вздохнул и потер плечо:
– Извините, пожалуйста, Леонид Витальевич, шутка на языке не удержалась. Мне очень стыдно.
На том конце сначала что-то хрюкнуло, а потом раскатился добродушный смех.
– Извините, – повторил я. Мне действительно было неудобно.
– Да ладно, – сказал он, все еще посмеиваясь. – Хорошо разыграли, натурально так. Я даже поверил. Так решили, куда?
– Нет еще, не думал. У меня склонность к математике недавно прорезалась.
– Хех, «склонность», – опять развеселился на том конце провода академик. – Хоть бы одному студенту на потоке такую «склонность»… Ладно, давайте подумаем, как нам лично встретиться, – есть что обсудить. Я, к сожалению, появлюсь в Ленинграде только в конце апреля. Мне неудобно вас просить, но, может быть, вы сможете подъехать в Москву раньше? Сами или с родителями? Я бы организовал вам номер в ведомственной гостинице.
– Одну минутку, сейчас посоветуюсь, – сказал я и, прикрыв ладонью трубку, вопросительно посмотрел на маму: – Давай на весенних каникулах съезжу?
Мама быстро-быстро закивала.
– Да, – сообщил я Канторовичу. – На школьных каникулах могу самостоятельно приехать. Последняя неделя марта. Вам в это время удобно будет?
– Отлично! – с чувством откликнулся Леонид Витальевич. – Замечательно. И пусть ваши родители совершенно не беспокоятся. Встретим, разместим, накормим, в театр сводим. Та-а-ак. Тогда перейдем собственно к вашему исследованию. Я предлагаю следующее: вот то ваше первое письмо я могу быстро, буквально в этом месяце, доработать в статью и передать Израилю Моисеевичу для опубликования в следующем же выпуске «Функционального анализа». И параллельно переведем на английский и отправим с сопроводительным письмом или в «Journal of Functional Analysis» или в «Combinatorica». А вот из второго вашего послания надо будет делать цикл статей, и это предмет отдельного обсуждения во время предстоящей встречи.
– Я не против совместной статьи, – отреагировал я.
– Что вы! – Академик сорвался в фальцет. – Что вы! Это совершенно, абсолютно и полностью исключено! Это целиком ваш собственный труд, и только так он и выйдет. Даже думать бросьте на эту тему!
– Жаль, – заметил я философски. – Ведь иметь хотя бы одну совместную статью с Канторовичем – это большая честь.
– Хех, а вы тонкий льстец, молодой человек. Молодой да ранний.
– Тонкий-тонкий, – подтвердил я многообещающе и покосился в сторону кухни. – Ем, а мама жалуется, как будто солитер помогает.
В трубке забулькал смех. Потом академик заговорил неожиданно серьезным голосом:
– Кстати, раз уж я до вас дозвонился… Мне не терпится задать один вопрос. Вот вы утверждаете, что использование более высоких степеней при решении вспомогательной задачи даст лучшую сходимость алгоритма на практических задачах. В целом как по мне, так это очень похоже на истину, но надо будет все же погонять в экспериментах для перепроверки. Но сразу возникает вопрос: вы-то как это смогли определить? У вас же опыта практического применения этих алгоритмов быть не может?
«Ну а что ты хотел? – мысленно поморщился я. – Он если и не гений, то подошел к этому очень близко. Видит на три метра вглубь под тем участком математики, на который я встал».
– Так красивее получается. – Я постарался наполнить голос уверенностью. – Тридцать четвертая формула тогда очень хороша становится.
– Да? – протянул озадаченно собеседник. – Хм… Вас определенно надо с Гельфандом свести.
– Страшно, – признался я полушепотом.
– Почему?
Я замялся, подбирая слова:
– Слышал, что характер у него… того… сложный…
– Поверьте, вот лично вам это никак не может угрожать, – взволнованно зачастил Канторович. – Израиль Моисеевич бывает порой излишне суров, это да… Но только к тем, кто не оправдал его надежд. И пусть даже планка его требовательности стоит в экстремально высоком положении, но вы-то явно проходите над ней. Впрочем, сразу оговорюсь, я пока не знаю его загруженности на ту неделю. Статью пошлю, а там – как отреагирует. Ну… Андрей, рад был телефонному знакомству. Жду тогда в гости. Звоните, как с датой определитесь и номером поезда. И запишите, пожалуйста, мой домашний телефон…
Я записал, и мы расшаркались, прощаясь.
Положил трубку и сделал глубокой выдох. Из мамы вырвался теперь уже громкий боевой клич, и она принялась радостно меня тискать, приговаривая умильно:
– Какой ты умный! Весь, весь в меня!
– Очень кушать хочется! – безнадежно подвывал я, взывая к ее совести, не сильно-то, впрочем, и вырываясь. Стыдно признаться, но эти незаслуженные похвалы почему-то были крайне приятны. Слушал бы и слушал.

Понедельник 13 февраля 1978 года, день 
Ленинград, Большой дом 
Жора толкнул дверь в комнату, что Блеер выделил для группы приданных в усиление местных оперативников. Со стула, торопливо одергивая пиджак, резво вскочил белобрысый парень. Совершенно замотавшийся Минцев с трудом вспомнил его имя и звание:
– Добрый день, Владимир, – улыбнулся, протягивая руку. – Как успехи? Что новенького накопали за прошлую неделю?
– Двадцать четыре свежих объекта, товарищ подполковник, – со сдержанной гордостью доложил тот и оживленно махнул в сторону висящей на стене карты города. – Вот как раз флажки закончил втыкать.
Жора прошел к развалу канцелярских папок, что еле умещались на сдвинутых к окну столах, и с трудом удержался от тяжелого вздоха.
Группу усиления использовали, разумеется, втемную: довели признаки искомого объекта, нарезали сектора, и теперь молодежь покрывала город петлями с азартом дорвавшихся до охоты спаниелей.
Все бы ничего, но быстро выяснилось, что под покровом повседневной обыденности в городе хватало странностей. Хватало настолько, что качественно проверить на возможную связь с «Сенатором» каждого выявленного не представлялось возможным. Поэтому Минцев еженедельно лично сортировал новый улов, формируя очередь на разработку.
Жора опустился на стул и устало махнул капитану рукой:
– Садись. Чайком богат?
– Конечно, – метнулся тот к тумбочке. – Вам покрепче?
– Совсем покрепче, – согласился Минцев и потер покрасневшие глаза.
– Сахар кончился, товарищ подполковник, – огорченно сказал оперативник. – Леденцы будете?
Минцев бросил в рот кисленькую «Взлетную», хлебнул горьковато-терпкого чая и с блаженством вытянул гудящие ноги.
– Ну, кого набрали в этот раз? – спросил благодушно.
– Как всегда: изобретатели, экстрасенсы-целители, пара интересных психов, крупный выигрыш в спортлото, ну и мелочовка всякая, по линии прочих странностей. – Владимир сделал какой-то неопределенный жест рукой.
Жора с хрустом раскусил леденец и собрался.
– Давай, погнали с первой зоны.
– Товарищ подполковник, если разыскиваемая группа имеет оперативную подготовку, то указания на конкретные районы города могут носить намеренно отвлекающий характер, – осторожно заметил капитан, и Минцев болезненно поморщился.
– Да это понятно, – протянул он. – Но мы это все равно быстро перелопатить не сможем. Что-то надо ставить вперед, что-то оставлять на потом. Давай с наиболее, на твой взгляд, необычного.
– Тогда начну вот с этого, номер семьсот девяносто семь… Одиннадцатая Красноармейская улица. – Владимир, не вставая, развернулся к карте и уверенно ткнул длинной указкой в самодельную маркировочную булавку. – Кратов Юрий Витальевич, сорок лет, инженер. Не женат, детей нет, ведет замкнутый образ жизни. Есть указания на то, что способен чувствовать физическое состояние человека рядом с собой. Например, где у того болит или чешется. Может даже без жалоб больного указать на страдающий орган. Более того, способен ощутить психическое состояние – рядом с пьяным чувствует легкое опьянение, рядом с наркоманом попадает в поле его галлюцинаций.
– Что значит «есть указания»? – спросил Жора и сделал еще глоток.
– Сам Кратов свои способности не афиширует, но найдены люди, которым он помогал в случаях сложных заболеваний. Прослеживаются поразительные совпадения его заключения с последующими диагнозами в медицинских учреждениях.
– И как давно способности проявились?
– Лет двадцать назад.
– Еще что-нибудь из набора признаков есть?
– Нет, только вот эта необычная способность и район проживания.
Минцев прищурился, глядя на карты, взвесил услышанное, потом чуть покривился и махнул кистью:
– В отстойник его пока. Давай следующего.
Капитан мазнул папку зеленым фломастером и положил на край стола.
– Так, следующая… Вот она, восемьсот первый номер, Верейская улица. Киселева Наталья Владимировна, сорок один год. По образованию фармацевт. Два года назад после тяжелого менингита появилась интересная способность: увидев лично или на фотографии лицо человека, сразу в мельчайших подробностях вспоминает, когда и при каких обстоятельствах встречалась с ним ранее. Помнит дословно сам разговор, интонации отдельных фраз, особенности одежды, погоды, места. Мы неоднократно скрыто проверяли эту ее способность, каждый раз она подтверждалась. Полтора года назад Наталья была принята на работу в Ленинградское управление КГБ и прошла полный курс подготовки оперативного состава в нашей школе на Охте. В настоящее время является кадровым оперативником «наружки», заслужила несколько благодарностей руководства.
Жора заинтересованно подался вперед:
– Семейное положение?
– Муж – преподаватель кафедры научного коммунизма в университете, кандидат философских наук. Два сына, пятнадцать и семнадцать лет. Отец – капраз в Кронштадте.
– Так… – Глаза у Жоры блеснули. – О муже, сыновьях что дополнительно известно? Спортом занимаются? Фотоделом?
Капитан пробежал глазами по листу и поджал нижнюю губу:
– Нет ничего пока.
– Ладно. – Минцев повеселел. – Интересный вариант. В ближнюю очередь их, на разработку.
– Третий десяток пошел, – меланхолично заметил капитан, чиркая по папке красным.
– Разгребем постепенно, – отмахнулся Жора. – Выцедим город и разгребем. Есть еще что занятное по первой зоне?
– Да… – Голос Владимира прозвучал неуверенно. – Пара подростков еще. Первый… Вот. Измайловский проспект, Соколов Андрей, учащийся девятого класса английской школы. Весной прошлого года, после сотрясения мозга, в речи на уроках английского появился отчетливый американский акцент. С осени начал проявлять недюжинные способности к математике.
– Насколько недюжинные?
– Начал изучать программу института.
Минцев чуть заметно пожал плечами.
– В матшколах каждый второй грызет академические курсы. Кроме этого?
– Отец преподает в Военно-медицинской академии.
– Все?
– Все.
– В шлак, – решительно отмахнулся Жора.
На обложку легла зеленая отметка, папка легла поверх дела Кратова.
Жора решительно допил чай и поставил сверху пустую чашку.
«Ничего, – подбодрил он себя. – Найду. Трое в разработке, три десятка в ближней очереди… Найду. Он где-то рядом, я чувствую».
– Так, – потер Минцев руки. – Давай следующего.

Вторник 14 февраля 1978 года, день 
Москва, объект «Высота» 
– Нет, Юра. Нет. – Брежнев для убедительности прихлопнул ладонью по столу. – Все, вопрос решен.
– Леонид Ильич… – Андропов наклонился вперед и доверительно понизил голос: – Политбюро единодушно в своем решении. Мы все просим вашего согласия на награждение. Это очень важный в своем символизме политический вопрос…
В глазах у Брежнева под тяжелыми набрякшими веками неожиданно заискрила смешинка.
– Юр, – протянул генсек, чему-то улыбаясь, – я все понимаю. И что Михал Андреич не вовремя загрипповал, и что тебя Костя попросил ко мне по этому вопросу зайти. И даже что ты сам искренне за это решение. Но нет. Я обдумал и решил. Все.
Он сцепил ладони перед лицом и поводил большим пальцем по губам, словно о чем-то заново раздумывая, а потом с чуть заметным сожалением повторил:
– Нет.
– Леонид Ильич… – оживился, почуяв слабину, Андропов.
– Дай сюда эту папку. – В голосе генсека неожиданно прорезалась сталь.
Юрий Владимирович тяжело вздохнул и нехотя подчинился.
Брежнев выдернул из папки тоненькую стопочку бумаг. Дальнозорко отставил, проглядывая, а потом с неожиданным ожесточением рванул наградной лист – раз, второй, потом, с усилием, третий. Скомкал, словно лепя снежок, обрывки и отправил ком в корзинку. Следом полетел и проект решения Политбюро. Демонстративно встряхнул ладони и с вызовом посмотрел на Андропова:
– Все!
Тот обреченно вздохнул:
– А с орденом-то что?
– Сдать обратно в Гохран, – решительно отмахнулся Брежнев. – И молиться, чтобы не пригодился.
Юрий Владимирович поджал губу – начало важной беседы сложилось неудачно.
Генсек, что с ним случалось нечасто, ошибся – никто не просил Андропова протолкнуть подзависший вопрос. Напротив, это Юрий Владимирович провернул аппаратную многоходовку, поссорившись по дороге (слава богу, несерьезно!) с Устиновым и серьезно задолжав Черненко, и все ради того, чтобы лично уговорить Брежнева на вручение тому ордена «Победы».
И вот на тебе, все впустую! То, что сначала казалось легким капризом, обернулось категоричным отказом. И теперь вместо благодушного коллекционера наград напротив сидел весьма раздосадованный собственной неуступчивостью Брежнев.
– Ну что там у тебя еще? – Генсек нетерпеливо кивнул на две сыто раздувшиеся кожаные папки, что лежали, дожидаясь своего часа, справа от Андропова.
Председатель КГБ озабоченно потер лоб, решаясь. Затем сказал, словно прыгая с обрыва:
– Леонид Ильич, считаю нужным проинформировать вас об одном важном и весьма необычном деле. Десять месяцев назад по ряду адресов поступили очень необычные письма. Все они были отправлены из Ленинграда и содержали в числе прочего информацию, которую, исходя из наших представлений, не мог иметь никто. Вообще никто!
Юрий Владимирович впервые с начала доклада вскинул глаза и поразился: по лицу Брежнева гуляла кривая ухмылка.
– А, – сказал тот, прерывая, – ты наконец решил доложить мне этот  вопрос.
Андропов закаменел, вцепившись в столешницу. Перед глазами взметнулась темная муть. Лицо стремительно побелело, сердце зашлось в стаккато.
– Эй, Юр, – Брежнев встревоженно взмахнул руками, – а ну воды выпей!
Он торопливо открыл бутылку «Боржоми» и трясущейся рукой наполнил стакан.
– На. – Он тяжело привстал и перегнулся через стол. – Быстро пей!
Андропов жадно глотал теплую пузырящуюся жидкость, с отвращением чувствуя, как лязгают зубы по стеклу.
– Уф… – покрутил он головой, потом с трудом извлек из брючного кармана носовой платок и промокнул лоб и вокруг рта. С укоризной посмотрел на генсека и глухо спросил: – Это что, проверка такая была?
Брежнев, все так же склонившись вперед, с неподдельной тревогой всматривался в его лицо:
– Отпустило? Может, врача позвать?
Андропов вяло махнул рукой:
– Нормально. Отпустило.
– Эх, Юра, Юра… – Брежнев грузно опустился в кресло. – Знал бы я тебя чуть похуже… И все! – Он остро посмотрел на собеседника, потом веско, с расстановкой сказал: – Нет, не проверка. Но ты учти: отсюда, – и он пришлепнул ладонью по подлокотнику, – видно много.
Генсек похлопал себя по карманам, потом тихо выругался.
– Саша, – нажал кнопку переговорника, – занеси сигаретку, а?
– Леонид Ильич… – В голосе порученца звенела укоризна.
– Давай-давай, – суетливо заторопил его Брежнев. – Неси, действительно очень надо.
Он блаженно затянулся и насмешливо округлил глаза:
– Да ты знаешь, Юра, сколько раз Романов уже на тебя жаловаться прибегал? Твои ж там попутно в ленинградской парторганизации столько разной аморалки накопали! Он теперь просто уверен, что ты опять под него роешь.
Андропов поморщился:
– Да нужен он мне…
– Знаю, – веско сказал Брежнев. – Все знаю. И кто слушок про свадьбу его дочери в «Шпигель» запустил, тоже знаю. Нехорошо, Юра… Нехорошо через западные газеты такое проворачивать – страну позоришь.
Брежнев замолчал, и в наступившей гулкой тишине фигура Андропова в кресле чуть оплыла – так проседает собирающееся потечь мороженое.
Генсек чуть заметно усмехнулся и резко сменил тему:
– А что собрался доложить по этому делу – молодец, хвалю. И за смену моих таблеток тебе отдельное спасибо – помогло. Серьезно помогло.
Андропов потряс головой, словно боксер, приходящий в себя после грогги. Собрался, усмехнулся куда-то вбок и признался:
– Да… Неожиданно. – Он растерянно посмотрел на свои папки. – Так докладывать?
Брежнев задумчиво оценил объем, потом уточнил:
– У тебя там все важное есть?
– Да. – Андропов вытянулся, преданно взглянул на генсека и торопливо заверил: – Все полностью: и сообщения все, и результаты основных экспертиз, и предварительные выводы, и план оперативной разработки.
– Хорошо. – Леонид Ильич повелительно шевельнул бровью. – Оставь, почитаю перед сном. А пока скажи просто: за последние несколько недель подвижки есть?
– Есть, – с готовностью кивнул Андропов. – Мы установили двухсторонний канал связи. Теперь можем задавать свои вопросы и получать на них ответы.
Брежнев чуть заметно напрягся, но в голосе его прозвучала лишь легкая небрежность:
– Что-нибудь уже спрашивал?
Юрий Владимирович тихо порадовался своей предусмотрительности.
– Только один вопрос: «Кто вы»? – доложил он, преданно поедая глазами начальство.
Леонид Ильич аккуратно сбил столбик пепла в хрустальную пепельницу:
– Ответ был какой?
– Да, вчера получили: «Советский человек».
– О как! – Брежнев вскинул брови. – Советский, значит… Да еще и человек.
Длинно выдохнул последнюю затяжку, вдавил окурок и приказал:
– Выясни, что значит для него «советский».

Эпилог

Воскресенье 19 февраля 1978 года, позднее утро 
Ленинград, Невский проспект 
Утром прошел обильный снегопад. Когда мы вынырнули из метро, нечастые пешеходы еще только начали натаптывать свои тропинки. Пушистое полотно, что упало на город, оставалось почти девственно-ровным. В воздухе танцевали редкие припоздавшие снежинки; их золотил свет, проливающийся сквозь тонкие полупрозрачные облака.
– Солнышко, нам туда. – Я потянул Томку через мостик к «Дому книги».
Брови у девушки задумчиво съехались к переносице. Я покосился на нее с легкой иронией. Вчера пообещал ей свежих впечатлений, и теперь она пыталась, исходя из направления нашего движения, угадать, что бы это могло быть. Приятно, черт подери, что эта попытка заведомо обречена на неуспех.
Мы прошагали мимо входа в «Лягушатник», и на лице Томы отразилась легкая обескураженность. Похоже, она определила для себя это кафе-мороженое в качестве конечной точки нашего путешествия и теперь недоумевала – право, не к пышечной же на соседней улице я ее с такой помпой веду?
Подергала за рукав куртки, бровки умильно вскинулись домиком, смотрит от плеча, снизу-вверх. Ну что за прелесть!
– Уже рядом, – заговорщицки шепнул я в ушко, чувствуя себя этаким Дедом Морозом.
Свернули в, наверное, самый известный ленинградский проходной двор – здесь режут с Невского на Желябова, к той самой пышечной и Дому ленинградской торговли. Но вместо того чтобы топать слева от Кирхи, я начал вспахивать неглубокую снежную целину, обходя здание с другой стороны.
– Там же тупик! – с недоумением воскликнула Томка.
– Только не для нас. – Я посмотрел на нее чуть свысока, а потом воспользовался моментом ее растерянности и быстро чмокнул в аккуратный носик.
– Еще! – Глаза ее светились счастьем, и цвет их был уже не важен.
Я прильнул к мягким губам, остро сожалея о том, что мы на зимней улице, а не в теплой безлюдной квартире.
Впрочем… Осталось каких-то метров пятьдесят. Поэтому целовались мы недолго – минут пять, а потом я подвел девушку к неприметной двери в стене и достал набор отмычек. Современные замки они не берут, но все довоенное с ними открывается влет.
Хотелось воровато оглянуться на окна жилого дома за спиной, но это было лишним. В конце концов из Кирхи есть аж четыре выхода, и, если что, гоняться за нами будет милиция, а не хунта. А вот Томка, сразу поняв, что я задумал, взволнованно охнула и принялась испуганно озираться.
Престарелая дверь не смогла оказать достойного сопротивления – раз, два, и я уже тяну ее на себя.
– Прошу, пани, – гостеприимно позвал девушку за собой.
Она постояла, прикусив губу, пару мгновений, а потом, отбросив все колебания, шагнула следом.
Чего было в этом больше?
Доверия мне? Той беспечности советских подростков, что не ждет гадостей от окружающего мира? Или же извечного женского любопытства, что сильнее осторожности?
Я не знал.
Прошли по темному коридору. Позвякивая связкой, я нащупал замочную скважину в следующей двери.
– Что там? – Томка взволнованно задышала мне в затылок.
Я молча распахнул створку. На нас пахнуло легким запахом хлорки. По щекам, согревая, прошелся теплый и влажный воздух.
Мы, держась за руки, сделали несколько осторожных шагов вперед, выходя из-под трибун. Прямо под нами, казалось, повисла чаша бассейна, в рассеянном свете чуть зеленоватая, словно в нее залили не воду, а стекло. Было темно, но не мрачно, и очень просторно – именно в таких местах порой украдкой живут чудеса.
– Ой… А я купальник не взяла. – Тома опустилась на колени и потрогала воду. – Теплая!
Почти невидимая до того гладь пошла легкой рябью.
– Жаль, можно было бы с вышек попрыгать. – Я прищурился на парящую под далеким потолком десятиметровку, заново переживая детский страх, а потом махнул рукой в сторону высоких окон-арок за трибунами: – Нам туда.
За последним рядом кресел на широкой площадке стояло два гимнастических батута.
– Вот, – погладил я край одного, словно это все объясняло.
Впрочем, так оно и было: в глазах у Томки сразу появилось понимание. Ноздри ее начали нервно вздрагивать, зрачки потемнели.
– У нас есть час, – объявил я.
Мы торопливо сбросили куртки, обувь… Тома, поспешившая влезть на батут, остановилась, с показным недоумением глядя то на меня, то на свое платье. Я постарался скрыть легкую досаду улыбкой – сообразила-таки! Извлек из сумки треники и удостоился взгляда, в котором в равных пропорциях присутствовали и благодарность, и ироничное подозрение, – довольно странная, надо сказать, смесь.
Взобрались на батуты, и через минуту воздух под крышей старой Кирхи разрезал восторженный девичий визг.
Ах эта щенячья радость от непонятно откуда взявшейся свободы вытворять со своим телом все что угодно! Мы беззаботно купались в воздухе, подлетая, казалось, к самому потолку. Толстые стены церкви надежно укрыли нас от рационального мира взрослых; далеким напоминанием о нем мелькала в прорезях окон притихшая на воскресенье Петершуле.
Потом я перебрался к Томке, и мы стали взлетать вместе, держась за руки, словно дети, и оглашая несчастный бассейн шальными криками. Время от времени нас бросало в воздухе друг на друга, и тогда мне приходилось призывать на помощь все свое самообладание, чтобы не сграбастать девушку в объятия прямо в воздухе.
Спустя какое-то, не очень короткое, время мы свалились на сетку в полнейшем изнеможении. Уставшие, лежали на батуте бок о бок и тяжело дышали, глядя в сводчатый потолок над головой. По лицам нашим бродили блаженные улыбки.
– Хорошо-то как, – выдохнула Томка мечтательно. Положила мне на грудь горячие ладони, умостила на них подбородок и принялась разглядывать меня в упор. Потом неожиданно спросила: – С тобой всегда будет так хорошо?
– Нет, – поморщился я. – Только иногда. Но я буду работать над тем, чтобы это «иногда» случалось с нами чаще.
Она о чем-то всерьез задумалась. Взгляд ее затуманился, провалившись сквозь меня в какие-то неведомые дали.
Я застыл чуть дыша.
Томка отмерла, кивнула:
– Договорились, – и легонько коснулась губами моего подбородка.
– Договорились, – эхом повторил я и заулыбался.
«Договорились! – Я чувствовал, что улыбка выходит глупой, но не было ни сил, ни желания стирать ее с лица. – Договорились! Да я теперь Землю пинками раскручу! Ведь договорились же!»